— Что делать? А вот что: спрячемся с тобой в сарае и будем ждать медведя. Ты — поближе к воротам, а я там, где плохие доски. Поняла?

— Да ты что! — испуганно замахала руками Наташа. — Я как увижу его — сразу умру!

Все рассмеялись, а Наташа, кажется, первый раз смутилась. Перепорхнула на свое место, взяла чью-то шапку, положила, поправила воротничок кофты и опять взяла шапку.

— Уже собираешься? — не отступал Петя.

Наташа вовсе смутилась, отвернулась к окну.

Тянут время ребята, поджидают Василия Терентьевича. Хоть и редко вспоминают об учителе вслух, а каждый думает: где он? Задумчивые все какие-то стали, рассеянные. Невпопад отвечают на вопросы, чуть чего — вскидывают головы, прислушиваются. Нина старается отвлечь ребят, но и разговор сегодня не клеится.

Валя вымыла посуду, составила порядочком под скамейкой и легла. Ей опять стало хуже. Вот ведь какая, хоть бы раз призналась, что болеет! И не хнычет, и не жалуется. А что болеет, это все видят.

Нина воткнула иголку с ниткой в рукав телогрейки, отложила работу. Высыпала из бумажного кулька остатки сушеной малины в кружку, залила кипятком.

— Вот запарится, и выпей. И больше не вставать! — сказала Вале.

Надо бы дать ей какого-нибудь лекарства, а какого? Аспирин кончился, в сумке остались всякие таблетки с незнакомыми названиями.

— Самое главное, не вставай, — Нина укрыла Валю вторым одеялом. — Вот хорошо прогреешься — и все как рукой снимет…

Нина снова взялась за телогрейку, зашила разорванный рукав, оделась и вышла.

Небо совсем очистилось от туч и сделалось такое зеленое, непривычное. Нина еще не видела над Кваркушем чистого неба! Одна за другой, будто лампочки на сумеречной улице, вспыхивали звезды. И тоже непривычные — низкие, яркие, с фиолетовыми лучами. В такую белую ночь жизнь не затихает. Где-то в лесной стороне воркуют горлицы, в густом оттаявшем тальнике тонко пересвистываются корольки, над сырым лугом стремительно падают бекасы, звучно вибрируя жесткими перышками хвоста.

Тихий звон перекатывается по логам и взгорьям от звуков, рождающихся в теплой, светлой ночи.

Но что там еще? Вдруг заревели и, вскакивая, затопали в сарае телята. Глухой утробный рев… Совсем не так орут, когда голодные. Кто-то их потревожил.

Нина пулей влетела в избушку.

— Медведь пришел!

Ребята оторопело заморгали.

— Чего смотрите, к сараю бежать надо!

— Ага, надо… — растерянно согласился Гриша-младший. Он уже засыпал и, разбуженный криком, спросонья подумал, что Нина обращается к нему одному. Гриша покрутил взлохмаченной головой, остановил взгляд на гвозде, торчащем из стены, досадливо протянул:

— Эх, кабы ружье…

— Кабы, кабы! — передразнил Миша Калач. — С палками айда!

И тут все опомнились, всполошились, похватали чьи попало одежки, шапки.

В избушке остались Наташа и Валя. Когда стихли голоса, Наташа торопливо взяла лежавший у печки толстый кривой сук, сунула в дверную скобу и села к Вале, подобрав ноги, зажав меж колен похолодевшие руки.

— Вот… Не залезет…

Нина шла впереди ребячьей ватаги. Чуть сзади — Витя с топором наготове, Петя с рогатиной. Дальше — тесным, нестройным отрядом двигались остальные — с палками, как с пиками наперевес.

Нине казалось: медведь уже давно в скотнике и жестоко расправляется с телятами. Она никогда не видела взаправдашнего медведя, у нее мертвело все внутри только от ожидания встречи с ним. Но она шла и не подавала виду, что боится, старалась, как это уже не раз ей удавалось, побороть страх. Ведь за ней шли, на нее смотрели ребята. Поверни она — и повернут они. Она здесь за старшую, она за все и отвечает…

Остановились возле загона. Телята по-прежнему на все голоса дико ревели, топали. Витя Пенкин сделал несколько шагов вдоль изгороди, заглянул за просевший противоположный угол сарая. Подал знак Пете, чтобы тот с группой ребят обходил загон с тыла. Петя расставил ребят, как на облаве, наказал смотреть «в оба» и в случае чего колотить палками по пряслам. Сам прошел к дневному медвежьему следу, к лазейке в изгороди. Здесь присел за смородиновый куст, подняв над головой, как копье, тяжелую рогатину…

Скрипнула жердь — кто-то из Витиной группы перелезал изгородь. Еще раз скрипнула. И вдруг… — это Петя уже видел как в кошмарном, неправдоподобном сне! — вдруг что-то ухнуло под низким навесом, от сарая стремительно отделилась темная туша и, как танк, все сокрушая на своем пути, ринулась в его сторону! Раскатисто сгрохала опрокинутая изгородь, пулеметной очередью рассыпались предупредительные удары палок, больно цапнул по сердцу чей-то пронзительный крик.

Зверь, подобно летучему смерчу, возник перед самым кустом! Петя успел увидеть широколобую башку с прижатыми ушами, раскрытую горячую пасть, изрыгающую тяжкий парной храп, дремуче блеснувшие глаза. Беда казалась неотвратимой, и раздумывать было некогда. Сильно выметнувшись вперед, Петя ударил рогатиной…

Вот тебе и неповоротливый зверь! И кто только придумал, что, нападая, медведи встают на задние лапы?

Но об этом Петя размышлял позднее. Когда все прошло, когда все успокоились. А теперь… Теперь он лежал и старался вспомнить, что произошло. Почему он лежит, почему его окружили ребята? Тихо тукало в висках, онемело правое плечо. Петя пошевелил рукой, нащупал гладко обтесанную палку. Такое знакомое что-то… Поднял — обломок рогатины! И все вспомнил.

— Где медведь?

— Удрал.