Они уже были за ельником и ложбиной спускались к Цепёлу, когда Гриша-младший остановился. Как-то странно, скривив шею, глянул на ребят одним, блестевшим от слез глазом; другой закрывал полуоторванный, свисший набок козырек большой, не по голове шапки; пожевал губу, придумывая, что сказать, и, ничего не сказав, побежал обратно, плача, роняя на ходу:

— Стойте! Я сейчас! Я ему дам…

Гриша бежал изо всех сил, полы его длинного ватника оплетали, захлестывали ноги, Гриша спотыкался, падал. От слез все плясало перед глазами, удушливый комок, подступивший к горлу, спирал дыхание. Подбежав к домику, Гриша никак не мог найти скобу, а когда наконец нашел, обеими руками хватил на себя дверь и крикнул с порога с презрением и обидой:

— Изменник!

…За брезентовой стенкой послышались шаги, резко, с хлопком распахнулся полог, и в палатку радиостанции ввалился, задевая шапкой провисший тент, здоровенный чернобородый парняга. На нем были закатанные болотные сапоги, расстегнутый плащ, плечи по-военному, крест-накрест, облегали ремни, на которых висели с одного боку — полевая сумка, с другого — потертая кобура с торчащей из нее деревянной рукоятью револьвера.

— Здравствуйте! — громким басом поздоровался бородач и с любопытством оглядел учителя. — Гости у нас, оказывается?

Василий Терентьевич мельком глянул на дюжего пришельца, кивнул на приветствие и снова замер, вслушиваясь в гудки аппарата.

— Извольте знакомиться, — дружелюбно пробасил чернобородый, — начальник здешней геологической партии, Семен Новосельцев. А вы кто? Извините, но это я должен знать по долгу службы.

Василий Терентьевич словно проснулся, вскинул голову.

— Вот мне вас и надо!

Пока Василий Терентьевич торопливо объяснял, кто он, откуда и зачем явился, начальник не спускал с него глаз, продолжая с нескрываемым интересом разглядывать и разбитые сапоги, и порванные на коленках брюки, и туго перехваченную ремнем телогрейку с пустым, заправленным под него рукавом.

— Ясно. То-то я смотрю, чьи-то следы по берегу к нашему лагерю…

Увлеченный работой, радист только сейчас услышал голос начальника, сбросил наушники, встал. И тут Василий Терентьевич разглядел его как следует: высокий, узкоплечий, с редкой, не знающей бритвы бороденкой, длинней кадыкастой шеей. Совсем парнишка, наверно, только-только окончил школу, выучился в каком-нибудь «досаафе» на радиста — и сюда, за романтикой.

— Вот, Семен Николаевич, — запальчиво говорил радист, — пришел да еще и порядки свои наводит. Что я сделаю, раз буря…

Семен Николаевич поднял обе руки, дескать, все в норме, не волнуйся, и уже без иронии, звучавшей в первых словах, обратился к Василию Терентьевичу:

— Давайте-ка ко мне в палатку. Там и потолкуем. А ты, Малышок, продолжай. Через бурю…

Палатка начальника партии стояла в лощине, метрах в ста пятидесяти от радиостанции, в ряд с другими палатками, в которых жили рабочие и геологи. Валко ступая впереди, шурша полами плаща, Семен Николаевич охотно рассказывал:

— Молодые у нас ребята. Взять хотя бы этого же Малышка. На первой еще работе. Окончил десять классов, учился на радиста. Получил специальность и с месяц обивал пороги нашего управления, просился в «самую трудную» партию. Не брали: молод. А настойчивый, чертяка! Добился все-таки, взяли. И, знаете, не ошиблись. По всем правилам парень. На такого смело можно положиться…

Вошли в крайнюю палатку, для тепла подбитую изнутри розовой байкой, с железной разборной печкой посредине. Начальник отстегнул ремни, снял и положил на стол сумку и наган. Потянул с плеч мокрый плащ.

Василий Терентьевич присел на топчан, ждал, когда Новосельцев разденется. Не внушал доверия этот словоохотливый парень, хотя и борода у него как у деда, и начальник, и наган носит. Тоже больно уж молод, лет, поди, двадцать пять, не больше. Поймет ли такой положение, поможет ли чем?

— И у нас ЧП, — сообщил Семен Николаевич. — Поднялась Пеля — да что там говорить, сами видели! — затопила в низовьях рабочие участки, выжила с берега людей. Ниже по реке работают наши группы. Только от них. Всю ночь авралили.

— Есть у вас врач? — спросил Василий Терентьевич.

— Нет, к сожалению. Народ у нас в общем-то закаленный, пока обходимся.

— Тогда чем вы нам сможете помочь?

Семен Николаевич сел рядом с учителем, тяжелый, широкий, в толстом влажном свитере, закинул ногу на ногу, обхватил колено сплетенными пальцами.

— Думать давайте. Пожалуй, сейчас только мы и сможем помочь. Если Малышок и свяжется с «Большой землей», вертолет не прилетит, пока не будет погоды. А этой, так называемой летной, погоды может не быть еще две недели… Здесь — горы.