Незадолго до своего двенадцатого дня рождения Мэри подружилась со студенткой из Беркли, которая приехала в поселок изучать микроэкономику на примере местных крестьян. Мэри упросила студентку, дочку министра, подвезти ее до Манилы, где у Мэри был какой-то дальний родственник. Студентка высадила Мэри возле почты, как та хотела. Но никакой родственник ее не встретил, и девочка осталась на улице, попрошайничала вместе с другими беспризорными детьми. Мэри была крепкая и сообразительная, она быстро научилась добывать еду в мусорных ящиках за ресторанами. И ни разу не пыталась послать весточку родителям.

Через два года кто-то познакомил ее с Вильямом Простом, американским предпринимателем. Прост сказал ей, что он помогает бедным девушкам найти счастье и защиту в Штатах. Узнав, что он занимается знакомствами по переписке, Мэри испугалась — ей приходилось слышать о девушках, которых продали без их ведома в публичный дом, — но Прост убедил ее, что он не продает девушек, просто устраивает знакомства.

— Никто тебя не покупает, глупышка, — рассмеялся он. — Мужчины платят за честь встретить такую девушку. Все вполне законно, даже романтично.

Прост дал ей подходящее христианское имя, поселил в тесной квартирке над прачечной с четырьмя другими девушками и дал им денег на текущие расходы. Мэри была благодарна ему за еду и крышу над головой.

Так, несмотря на жесткие законы общества ифугао и суровую патриархальную узду, Мэри сбежала в Манилу и стала одной из КЛИТ-девушек Проста — променяла свой родной язык на английский, позировала в целомудренной белой кофточке для его каталога. Она завысила свой возраст, и Прост сделал вид, что верит ей. Фото провисело в сети две недели, и она получила свое первое предложение — от «известного американского сценариста». Он засыпал ее письмами по электронной почте, присылал ей фотографии своего дома (моего дома!) и копии газетных рецензий на его пьесу «Черный». Соседка по комнате помогла ей перевести письма — они были очаровательны и поэтичны. Но Мэри почему-то испугалась и решила совсем оставить это предприятие. Девушки набросились на нее, уговаривая рискнуть. Говорили, что мистер Тисдейл выглядит симпатичным мужчиной, а ее никто не заставляет сразу выходить за него замуж, ее только встретиться просят! Что, от нее убудет, что ли?

Как только Мэри оказалась в Америке, Роджер сказал, что у нее нет другого выхода, кроме брака с ним. Напел ей, что она будет жить как принцесса, ни в чем не будет нуждаться. Мэри колебалась. Тогда Роджер сменил тактику. Заявил, что ее действия незаконны и что в Америке есть тюрьмы специально для таких девиц, как она. Мэри верила каждому его слову и рассудила, что из двух зол надо выбрать меньшее. Она убеждала себя, что ей очень нравится бледный американец, оставляющий ее в одиночестве по целым дням, а то и неделям. В конце концов Мэри начала даже любить его. Он позволил ей завести кошку. Обещал отправить в школу. Мэри хотела стать медсестрой.

Я даже не пытаюсь описать, что сейчас со мной происходит. Чудовищное отвращение к махинациям Роджера, ужас и боль смерти Мэри, горечь вины — ведь я тоже не уберегла ее. Почему я не заметила появления этих трав, не следила за домом? Почему мне взбрела в голову мысль, что я могу учить жизни эту юную филиппинку? Как будто мой собственный брак и поступки достойны восхищения и подражания! Как будто я могла распорядиться ее жизнью лучше, чем своей собственной!

Не спала двадцать шесть часов, мерещатся мухи на стенах.

На сегодня все.

В.

Только что ушел отец Ли. Вчера ночью я ему позвонила, разбудила его жену (она, кажется, разозлилась). Отец Ли ночевал на кушетке в гостиной. Утром отвел Пита в школу. Он утешал и поддерживал меня, готовил мне чай, молился вместе со мной и молился за меня, когда я смогла наконец уснуть. Я все рассказала ему о Роджере, Мэри, моем отце — полностью, без утайки. И он ни разу не осудил меня, не пристыдил, не обвинил ни в чем. Он слушал меня с открытым сердцем и, когда рассказ был кончен, взял меня за руку и помог мне молиться. О чем я просила Господа? Чтобы он дал мне силы встретить новый день, стать хорошей матерью моему сыну, молиться за Мэри, не мучаясь чувством вины. Я просила у Господа сил, чтобы перенести все трудности — болезнь и будущую смерть отца, развод с Роджером — и начать новую жизнь одинокой женщины.

Отец Ли хотел, чтобы я попросила у Господа сил простить Роджера, но к этому я пока не готова.

На сегодня все.

В.

В семь утра позвонила Линетт — напомнить мне о «Шоу семейных реликвий».

— Надо прийти туда не позже девяти, если мы хотим, чтобы наши вещи оценили.

Я даже глаза не могла разлепить. Выбраться из постели не было никаких сил, но Линетт мертвого подняла бы.

— Пошли, Вэл, тебе нужно проветриться. Кертис присмотрит за мальчиками. И вообще, разве ты не хочешь узнать, сколько стоит твоя статуэтка?

Я подняла Пита, накормила его холодным рулетом и наложила новый макияж поверх старого.

Как и следовало ожидать, зал был набит битком, было жарко и душно. Четыре видеокамеры были установлены над четырьмя столами для оценки реликвий. Мы с Линетт выбрали стол, к которому тянулась самая короткая очередь. За ним восседала седая коренастая женщина, представленная как Салли, одетая в ярко-красную блузку, длинную черную юбку и громоздкие бежевые ботинки, которые производители пытаются (безуспешно) выдать за кроссовки. Через час и пять минут подошла очередь Линетт. Она поставила коробку с сервизом на стол. Салли быстро осмотрела чашки, поднося их к самому носу, и порылась в маленьком справочнике, потом махнула камере. Объектив повернулся к ней.