Никита был готов рискнуть жизнью и нелегально пройти по территории резервации. Даже если его поймают, живым он им не дастся и умрет с уверенностью, что сделал все, чтобы выбраться из этого пекла. Только прежде чем посмотреть в глаза дракону, надо выведать где у него глаза находятся. А сослепу тыркаться во все дырки в поисках единственно верной двери, обрекать себя на нелепую глупую смерть.

Обо всем этом размышлял Никита, когда его полуживого перетащили из каменного мешка в барак. Его бросили на нары и забыли о его существовании. Надсмотрщики тут же ушли, Бодало сегодня вечером устраивал товарищескую попойку с картами и женщинами, остальным гореванам было не до освобожденного узника. Так и лежал Никита один на нарах, смотрел на входную дверь, собранную из грубых неошкуренных досок, и размышлял о побеге.

Он и не заметил, как к нему подсел молчаливый погруженный в себя гореван с заштопанными руками, бывший узник каменного мешка. От него пахло грязью, потом и слабо уловимым цветочным ароматом.

Стежок, как прозвал его про себя Горец, сидел молча и смотрел на него. Его взгляд был наполнен печалью и мудростью, словно глаза отелившейся коровы, ведомой на убой. И, смотря на него, Никита понял, что ему нужно для побега в первую очередь.

Ему нужны были соратники, готовые рискнуть жизнью ради свободы. Только вот какой странный парадокс, гореваны на воле готовы были на все, только бы сохранить свободу, оказавшись в неволе теряли вкус к жизни, становились покорной, мягкой скотиной, готовой выполнять любую команду хозяина. И как среди овец найти волка. Как в толпе забитых, измученных, измордованных тяжелой непосильной работой людей найти соратника, готового телом лечь на амбразуру пулемета, только бы спасти товарищей и подарить им свободу.

Никита чувствовал себя запертым в камере, обшитой резиновыми пружинящими подушками, даже потолок и пол был из резины. Как бы он не бегал по камере и не кидался на стены, подушки пружинили и отталкивали его. И вот он уже летает, как шарик для пинг-понга между ракетками выдающихся мастеров, и чувствует, что никогда в жизни больше не остановится, пока не треснет, не лопнет от усталости и не умрет на нарах в бараке.

Все бессмысленно и бесполезно. Где он найдет соратников, помощников? Откуда им здесь быть? От отчаянья хотелось завыть и биться головой об стену. Никита закусил губу до крови и посмотрел на неподвижного, смотрящего на него Стежка.

Вот чего он сюда сел? Что он хочет? Почему он смотрит на него? Неожиданно Никита разозлился на безобидного горевана с репутацией тихого безумца, и когда он хотел было его прогнать, Стежок неожиданно открыл рот и произнес тихо, так что его никто больше не слышал.

— Ты не такой как все. Ты другой.

Никто не слышал, чтобы Стежок разговаривал после отсидки в каменном мешке. Все думали, что он потерял разум внутри бетонной ямы с электрическими стенами, но они все ошибались. Стежок молчал, потому что ему нечего было сказать. Все это время он думал, о том что с ним произошло, что произошло со всеми гореванами, пытался увидеть выход, и не видел его.

— Я прилетел со звезд, — также тихо отозвался Никита.

Его ответ удивил Стежка и погрузил в долгие размышления.

Потом они много разговаривали, в основном вечерами и по ночам. Стежок перелег рядом с Горцем, и теперь шёпотом они могли общаться хоть всю ночь, к тому же второй сосед Никиты был тугим на ухо, либо искусно притворялся.

Утром рано их сдергивали с нар, и выводили в столовую резервации. Столовая представляла собой длинные желоба, заполненные мутной дурно пахнущей кашицей, пригодной для питания и даже очень сытной. Заключенных выстраивали в ряд вдоль желобов, и они приступали к еде. Хлебать кашу приходилось привязанными к жёлобу деревянными ложками. Надсмотрщики, прогуливающиеся вдоль рядов с поглощающими пищу гореванами, внимательно следили за тем, чтобы никто не пытался отвязать и присвоить себе ложку.

В первый раз попав в столовую, Никита почувствовал себя свиньей, приведенной на откорм, впрочем летиане по другому к ним не относились. Он и не заметил, как сам стал считать себя гореваном. Он невольно влез в шкуру горевана, примерил на себя чужой костюмчик, и неожиданно почувствовал его родным.

Никита не мог выбросить из головы страшную картинку первого дня в резервации. Их только что привезли в фургонах, в которых на многих планетах Солнечной Федерации не стали бы даже скот перевозить, построили на центральной площади резервации перед деревянным помостом, пахнущим болотной гнилью. Младшие надсмотрщики и добровольные помощники из лишенцев прошли по рядам новичков и отобрали восемь гореванов. Их заставили выйти вперед и встать рядом с помостом. Потом наступили долгие минуты ожидания.

Прошло казалось несколько часов прежде чем на помост поднялся комендант резервации, высокий пожилой летианин с некрасивым жестоким лицом. Он разразился длинной речью, суть которой сводилась к простому алгоритму: «житель резервации должен подчиняться законам резервации иначе его ждет наказание. Живите по закону, и будете довольны». Комендант не говорил каким будет наказание, но для того чтобы прибывшие гореваны убедились в искренности его слов, достал пистолет и выстрелил каждому из восьми отобранных гореванов в голову. После чего ушел, не оглядываясь, а надсмотрщики заставили гореванов, которым повезло несколько больше чем этим восьми, убирать трупы. Трупы отнесли к печкам завода.

У Никиты до сих пор в ноздрях трепетал запах свежей теплой крови. Когда он нес на плече тело несчастного горевана, он готов был броситься безоружным на надсмотрщиков и убивать их голыми руками, но сдержал себя. Поклялся отомстить, когда представится подходящий случай.

После столовой гореванов вели на работы. Еще в первый день их распределили по отрядам. Каждый из отрядов был приписан к тому или иному объекту. Первый отряд работал в инкубаторах. Второй отряд трудился на перерабатывающем заводе. Третий отряд обслуживал производственные конвейеры. К последнему отряду был приписан Горец.