— Оружие у них найдется.

— Ни черта у них его не осталось, — зло проговорил Дрофа. — Вот если б ваши полки были дома, тогда другое дело, а сейчас хочешь не хочешь надо ждать. Иначе части Девятой армии, брошенные из Ростова, смогут расправиться с нами еще быстрее, чем мы с гарнизонами.

— Их там уже нет.

— Представьте себе, что еще есть. И если они будут брошены не на основной фронт, а на нас, то нам придется очень плохо. Недаром же Семенной побывал в Ростове. Несомненно, он там добился этого.

— Эту собаку, Семенного, надо немедленно убить! — воскликнул, вскочив, Сухенко и тотчас же, поморщившись от боли, сел опять.

Дрофа переглянулся с Алгиным. Генерал вновь заговорил, постукивая пальцами по столу и обдумывая каждую фразу.

— Я час назад совещался без вас с Марк Сергеевичем, и мы пришли к такому выводу: несомненно, сегодня ночью, не позже завтрашнего дня, конные сотни гарнизона выступят для нападения на конницу Гая. Надо сегодня же собрать всю нашу конницу в кулак, под командой Гая, бросить им навстречу. Что бы вы ни говорили о Семенном, он, несомненно, умный человек. Поэтому надо попытаться привлечь его на нашу сторону. Я буду просить барона Врангеля поручить формирование Второго казачьего корпуса… полковнику Семенному.

— Не пойдет он на это! — угрюмо сказал Сухенко.

— Увидим. Командовать корпусом — это большой соблазн…

Первая сотня гарнизона в конном строю стояла па улице против ревкома. Андрей в своем кабинете давал командирам последние указания.

— Задача ясна, товарищи? Надо добиться полного разгрома отряда. Ни одного пулемета, ни одной тачанки не оставить в плавнях. К тому времени, когда Алгин думает вылезти из камыша, у него не должно быть кавалерии. Ну, до свидания, товарищи! Желаю успеха. — Он встал. Поднялись и командиры.

— Разгоним, товарищ Семенной! — сказал один из них.

— Разогнать мало — надо разгромить, обезоружить, отобрать лошадей. — Он подошел к комиссару и обнял его.

— Желаю победы, Абрам!.. Да смотрите, хлопцы, не осрамитесь…

Андрей стоит на крыльце ревкома. Походной колонной проходит мимо него первая сотня. Вот и последний, четвертый, взвод. Серые черкески, вороные кони, лихо сдвинутые на затылок белые папахи с голубыми верхами. Голубые башлыки. А вот и пулеметные тачанки. Усатые партизаны еле сдерживают сытые четверки. Андрей всматривается в лица пулеметчиков. Эх, кабы степной простор! Свистнули бы в воздухе нагайки. Помчались бы застоявшиеся кони, натянулись бы постромки…

Андрей улыбнулся.

— Счастливой дороги, хлопцы! — прошептал он и ушел в ревком.

Около его кабинета стояли два конвойца, а между ними — пожилой казак с огненно–рыжей бородой… Андрей сделал вид, что не заметил колючего взгляда его маленьких желто–карих глаз. Он вошел в кабинет, за ним конвойцы ввели рыжего казака. Андрей подошел к столу, сказал конвойцам:

— Выйдите, хлопцы. — И когда за ними закрылась дверь, подошел к арестованному.

— Вот мы и встретились, Волобуй.

— Довел господь, Андрей Григорьевич…

— Аль не рад?

— Какая уж радость… — вздохнул Волобуй.

— Сидай, гостем будешь.

— И то сяду. Ноги отекать стали, старею, Андрей

Григорьевич.

— Да… Подался. Фигура не та и борода не та. За девчатами, видно, уж не бегаешь?

— До того ли теперь…

— Ну что ж, рассказывай, как живешь, как хутор?

— Живем, слава богу.

— За что же арестовали?

— Тебе виднее, ты теперь вроде атамана.

— А ты не знаешь?

— Не знаю…

— И ничем Советской власти не шкодил?

— Старик я уже…

— Что ж, придется мне напомнить тебе кое о чем… Ты полковника Гриня знаешь?

— Каневской он…

— Договор с ним заключал?

— Нет…

— А скот ему в плавни отправлял?

— Ив думках не було!

Андрей достал из ящика стола серую папку, развернул и перелистал несколько листков.

— В марте одиннадцать коров–немок и сорок овец племенных породы рамбулье да одиннадцать телят племенных зарезал, а туши в плавни… к полковнику Гриню. В апреле четыре коровы–немки, и тридцать семь племенных овец, да девять телят… тоже в плавни. В мае туда же семь коров, два бугая племенных и сорок овец рамбулье… То же в июне.

— Моя скотина, никто мне не указ!..

— Мало того, что ты бандитов годуешь, ты еще, подлюга, племенной скот переводишь!

Волобуй вскочил. Спокойствие покинуло его, он впился пальцами в край стола и забрызгал слюной.

— Ты мне ее наживал, скотину? Барашков племенных тебе жалко, а знаешь ли, сколько труда положил, грошей скольких стоило, пока я их развел? Знаешь? Во всем округе таких овец нет, и не будет.

— Садись. Ну! Волобуй нехотя сел.

— Хлеб, сколько с тебя причитается, сдал?