— Нету у меня хлеба, скотину годувать нечем… Потому и режу.

— Это в мае да в июне нечем? Значит, для Красной Армии хлеба нет, а для бандитов есть?.. Сколько подвод в плавни отправил?

— Не отправлял я им хлеба.

— Так… — и Андрей снова заглянул в бумаги. — В апреле пять подвод муки, в мае три, в июне четыре. А говоришь, хлеба нет, скот годувать нечем.

Волобуй молчал.

— Говори, отправлял или нет?

— Ежели у тебя там записано, зачем пытаешь?

— Значит, отправлял? Деньги за скот и муку от полковника Гриня или генерала Алгина получал?

— Не брал я с них денег… для души делал. Жена умерла… сам старый уже… Я наживал… я и проживаю.

— И ничего тебе полковник Гринь за твое добро не обещал?

— Нет.

— Вспомни.

— Нечего мне вспоминать.

— А землю казаков, которые в красных гарнизонах служат и в Красной Армии, не обещал?

— Не насиловал его, сам предложил.

— Хорошо… Ну, больше мне с тобой не о чем разговаривать.

— Что ж со мной робить будешь?

— А это как комиссия решит.

— Ты ж председатель.

— Моя думка — расстрелять.

— Значит, пускай хутор гибнет?

— Без тебя целей будет, — Андрей позвонил. — Уберите арестованного.

Волобуя увели. Андрей закрыл папку и спрятал ее в стол. В комнату заглянул пожилой высокий человек в белой рубахе, смазанных сапогах и с черным картузом в руке.

— Звал, Андрей Григорьевич? Андрей поднялся и пошел к двери.

— Заходи, заходи, Прокофьевич. — И когда тот вошел в кабинет, взял его под руку и повел к дивану. — Как доехал, Прокофьевич? Да сидай, ты у меня сегодня — самый дорогой гость.

— Спасибо, Андрей Григорьевич, лихо доехал. Твой хлопец так коней гнал, что аж печонки наружу просились. Чтоб дорогу сократить, так он по целине гнал.

— Давно у дочки живешь?

— Второй год пошел, да какое ж это житье? Из чужих рук смотришь! Зятек–то у меня казак. Не так зробил, не так ступнул, ко всему придирки делает. Эх, Андрей Григорьевич, горько на старости лет жить так–то!

— Ну, какой ты старик, Прокофьевич. Почти и не седой еще, в руки ежели подкову дать, враз сломаешь, а?

— Нет, Андрей Григорьевич, не тот уж я. А было время, груженую подводу на спине приподымал. Помнишь, твою фуру раз из грязи вытащил?

— Помню, а как же… Значит, недоволен своей жизнью, Прокофьевич? Может, по стаду скучаешь, а?

— Оно, конечно, Андрей Григорьевич, без настоящего дела скучно. Сам знаешь, пятнадцать лет чабановал да шесть лет у Волобуя в старших пастухах ходил. Еще при батьке его поступал. Да кто ему и овец–то французских развел, как не я? Ведь ночей не спал, как с малыми детьми, с ними возился.

__ Порезал их Волобуй…

__ Как порезал? Да ты что? Не шутишь?

— Какие уж тут шутки! Половину племенного стада вырезал.

Андрей видел, что тяжело было старому пастуху услышать о гибели его любимого стада. Он прошелся по комнате, потом сел за стол и стал что–то писать, изредка поглядывая на Прокофьевича. Тот сидел на диване, низко опустив голову, и не понять было, то ли грустит старый чабан, то ли думает какую думу. Наконец он поднялся и подошел к столу.

— Вот что, Андрей Григорьевич. Может, не поймешь ты меня, да нет, должен понять. Знаю, не до этого тебе зараз, да дело такое… Откладывать нельзя.

— Говори, Прокофьевич, затем и звал, чтоб совет твой послушать.

— Знаешь ли, что за овцы у Волобуя?

— Бачил.

— Нет таких больше на всей Кубани, да, может, и подале сразу не сыщешь.

— Знаю.

— Вот ты Волобуя посадил, это гарно, хутор–то брошенный, за скотиной ухаживать треба?

— Обязательно, Прокофьевич.

— А шерсть тоже нужна? Вот воевать кончите, кинетесь, а племенных овечек–то и нема… вырезали.

— Что ж ты советуешь?

— Хутор овечий организовать треба, племенной скот сохранить.

Андрей, пряча в глазах улыбку, низко склонив голову, продолжал что–то писать. Но вот он отложил ручку, пристально посмотрел на Прокофьевича и встал. В руках у него был лист бумаги со штампом и печатью.

— Именем Советской власти назначаю тебя, Прокофьевич, управляющим Первым государственным хутором племенного скота. Подбери себе помощников и хозяинуй, а чтоб бандиты вас там не вырезали, дам приказ Остапу Капусте, чтоб выслал для охраны взвод хлопцев да пулеметную тачанку.

Прокофьевич вышел из кабинета председателя ревкома, сияя от радости.