Андрей внимательно посмотрел на отца:

— А вы, батя, как думаете?

— А бис их разберет. Сергеева знаешь?

— Это портной, что ли?

— Он самый. Ну, так вот люди кажут, что он большак и есть. Говорит, «войну надо кончать». Ну, известно, война каждому обрыдла — вот народ и прислухается…

Григорий Петрович, нагнув голову, стал внимательно рассматривать наложенный шов.

— Война, она, сынок, всех разорила, а когда ее кончат, неизвестно.

— Ну, это вы, батя, зря говорите за всех. Разве Богомолова иль Бута война разорила? Да они за это время еще больше разжирели. Вон Богомолов вторую маслобойню строит. — В руках Андрея снова быстро замелькала щетка. — А кто вам будет говорить, что большевики — немецкие шпионы, не верьте — это брехня.

Семенной испытующе поглядел на сына:

— Ты откуда знаешь?

— А уж знаю, на фронте слышал.

Андрей, тщательно выколотив скребницу о колеса дрог, подошел к отцу:

— Скажите, когда ваш дед со Ставропольщины на Кубань пришел, добре ему жилось?

Григорий Петрович неопределенно крякнул.

— Ну, что ж, кажите!

— Где ж добре, сынок? В сырой землянке, как кроты, жили. — И, посмотрев сурово на сына, выдавил из себя налитые давней обидой слова: — Всю жизнь твой прадед у чужих людей горбину гнул — все счастливой жизни искал. В казачество подался, да и там ее, эту жизнь, не нашел. Так батраком в чужом дворе и умер. — Григорий Петрович замолчал.

— А ваш батька добре жил?

— Да и ему, бедолаге, горя хлебнуть пришлось… Не своей смертью помер…

— Так, может, вам, батько, добре жить? Может, у вас амбары от хлеба ломятся? Может, во дворе от скотины тесно? Может, в хате полы деревянные, крашеные и крыша под железом? Чего же молчите? Добре вам жить?.. Так зачем же я с пятнадцати лет у Богомолова мешки тягал? Я, казак, батраком сделался таким же, как и мой прадед–мужик.

— Такая уж наша доля, сынок, — вздохнул Семенной. — Вот ты вахмистром вернулся, егорьевским кавалером. Может быть… бог даст, в офицеры выйдешь. Не будешь жить, как твой батька…

Андрей хотел что–то возразить отцу, но в это время раздался из–за забора чей–то веселый голос:

— Эй, Андрейко!

Повернув голову, Андрей увидел Максима и, улыбаясь, пошел навстречу. Приятели обнялись.

— Ты откуда узнал, что я приехал? — спросил Андрей.

— А мне Ванька Казанок сказал. Он видел, как ты с Брюховецкой верхом ехал… Ты что — совсем?

— Какой черт, совсем… — В голосе Андрея послышалась досада. — На две недели всего, — и он с сожалением добавил:

— Жениться хотел, да навряд успею.

— Что ж, война кончится, тогда и женишься.

— Кончится, говоришь! Сейчас кончать надо. Все равно фронт, как глиняный черепок, разбился. Если раньше с фронта сотнями бежали, так теперь тысячами.

Максим, тая усмешку, спросил:

— А почему ж ты снова идти хочешь?

Андрей отвел взгляд в сторону:

— Нельзя не идти. Тебе хорошо, что по чистой дома сидишь.

Максим насмешливо посмотрел на друга:

— У меня отсрочка еще в мае кончилась.

Андрей удивился:

— Это что ж выходит — ты дезертир?

— А хоть бы и так. Что я, один, что ли?

— И не боишься, что поймают?

— Всех не переловят. Сам же говоришь, что тысячи бегут.

Андрей вздохнул.

— Эх, мир бы скорее! — в его голосе прозвучала тоска.

— Это с немцами мир–то? — притворно удивился Максим.

— А хоть бы и с немцами. Чего рот раззявил? — Андрей злыми, колючими глазами посмотрел на Максима. — Наслушались тут аптекаря толстозадого…

Максим улыбнулся:

— Не сердись, Андрей, я пошутил. У меня к тебе дело есть.

Андрей, все еще хмурясь, буркнул:

— Ну, ежели дело есть, пойдем в хату…

Прошла неделя. Андрей лихорадочно готовился к свадьбе. На собранные деньги от жалованья он и отец купили на Лемашовке, у вдовы Игната Черенка, маленький, крытый камышом дом о двух комнатах, с земляным полом. Во дворе стояла только в прошлом году отстроенная Черенком конюшня. Но что более всего понравилось Андрею — это молодой фруктовый сад и обширный двор, обсаженный тополями и белыми акациями.

Получив деньги, Черенчиха в тот же день уехала к родным в Славянскую, передав ключ от дома сияющему счастьем Андрею.

На другой день утром, выпросив у Богомолова линейку и запрягая в нее своего Турка, Андрей уговаривал отца поехать с ним покататься. Тот, с опаской косясь на злобно прижимающего уши жеребца, решительно отказывался. И когда Андрей, взяв в руки вожжи, стал садиться на линейку, Григорий Петрович, крестясь, отскочил в сторону.

Но, к его удивлению, жеребец не встал на дыбы, а спокойно, шагом, пошел к раскрытым воротам. Григорий Петрович, не выдержав, восторженно заорал: