К Кравченко подходил, протягивая ему руки и блистая ослепительно белыми зубами, есаул Богданов.

— Ты что, прямо с фронта? Это очень кстати.

Богданов дружески взял Кравченко под руку и повел

его к широкой мраморной лестнице, застланной красным ковром.

— Пойдем, я тебя представлю атаману. Расскажешь ему новости.

Кравченко, идя рядом с Богдановым, с любопытством оглядывал его новенькую черкеску с золотыми чеканными газырями, выше которых блестел офицерский «Георгий».

«Вот как, в тылу «Георгия» получил!» — промелькнула у него мысль.

Атаман сидел за огромным столом, заваленным бумагами. Устало подняв голову и увидев сперва только Богданова, он хотел было снова приняться за чтение бумаг, но взгляд его остановился на незнакомом офицере. Кравченко вытянулся. Богданов поспешил представить его:

— Подъесаул Второго Запорожского полка, ваше превосходительство! — И, значительно посмотрев на атамана, тихо добавил: — Только что приехал с фронта.

Лицо атамана несколько прояснилось, а в холодных серых глазах промелькнуло нечто похожее на улыбку:

— Очень рад, есаул! Итак, вы приехали с фронта?

— Я ехал к больному отцу, ваше превосходительство, — покраснел Кравченко, поймав себя на том, что, отвечая атаману, он словно оправдывается в чем–то.

— Кто ваш отец?

— Он умер, ваше превосходительство… Он здесь учителем музыки был.

— Да… жаль, жаль… Ну, как дела на фронте? Каково настроение казаков?

— Казаки, ваше превосходительство, очень утомлены войной… — Кравченко замялся.

Богданов стоял тут же около стола и ободряюще смотрел на Владимира:

— Говори откровенно его превосходительству все, что знаешь.

Кравченко продолжал:

— Все поезда и станции забиты больными, ранеными и дезертирами. Я насилу добрался.

Атаман рылся в ворохе телеграмм. Не отрывая от них взгляда, он строго спросил:

— А как дисциплина?

— Перед моим отъездом еще кое–как держалась. Теперь же, когда фронт узнал об отречении…

— Да, да… Это огромнее несчастье отразилось в первую очередь на фронте, — в голосе атамана зазвучали грустные нотки.

Богданов тихо, почти шепотом спросил:

А скажи, это правда, что на фронте убивают офицеров?

Кравченко, поеживаясь, как от холода, опустил голову: — Да, правда. Были случаи. Солдаты и даже казаки очень озлоблены.

Атаман, не найдя нужной ему телеграммы, гневно скомкал весь ворох и бросил его на пол:

— Мерзавцы! Не хотят воевать да еще, видите ли, они же и озлоблены!

Нервно вскочив, он стал быстро ходить по кабинету.

Кравченко поднялся с кресла, ожидая разрешения уйти. Собрав брошенные атаманом телеграммы, Богданов приводил их в порядок. Атаман остановился посреди кабинета и затопал ногами:

— Полевые суды! Вешать здесь, в тылу, и расстреливать там, на фронте! Немедленно, сейчас! Иначе будет поздно!

Вздрогнув от крика, Кравченко растерянно смотрел на атамана. Богданов вытянулся, словно ожидая приказа.

Успокоившись, атаман подошел к столу и грузно опустился в кресло.

— Садитесь, есаул! Знаете ли, я не могу равнодушно об этом говорить…

Богданов щелкнул шпорами:

— Каждый честный офицер приходит в бешенство от всего этого, ваше превосходительство!

Кравченко молчал. Атаман посмотрел на Богданова. Тот вытащил из кармана маленький изящный блокнот и стал за атаманским креслом.

Атаман нагнулся через стол к Кравченко:

— Что вы думаете, есаул, делать в городе?

— Не знаю, ваше превосходительство. Очевидно, скоро возвращусь на фронт.

— Слушайте, есаул… — Голос атамана снизился до шепота. — У меня есть точные сведения, что, хотя государь император Николай Александрович отрекся в пользу Михаила, но на престол вступит великий князь Николай Николаевич. И тогда — вы понимаете меня, есаул, — будут особенно нужны преданные престолу и родине офицеры. Их заслуги будут щедро вознаграждены…

Кравченко с тоской посмотрел в сторону. Разговор с атаманом стал тяготить его, но уйти было нельзя. Атаман продолжал:

— Вы видели вчерашнюю демонстрацию? Эти мерзавцы с красными флагами подходили к моему дворцу.

Богданов вмешался:

— Не только подходили, но даже бросали в окна камни, ваше превосходительство!

Атаман недовольно покосился на Богданова.

— Так вот, я обращаюсь к вам как к честному русскому офицеру. Готовы ли вы исполнить свой долг?

Владимир поднялся. Его стал раздражать этот надменный старик.