— Да как же это, кум? А отколь он нас с тобой знает?

— Ты, кум, не перебивай! — досадливо нахмурил брови Бут. — Ежели мой у него сын при штабе служит, то, видимо, тот знает нас… Так вот, генерал наказывал нам с тобой, кум, и всем старикам и казакам, которым еще казачья честь и земля кубанская дороги, всячески отговаривать казаков, что хотят идти в отряд Семенного. А которые уже записались, то и тех сманить оттуда. Понял?

— Да чего ж не понять–то? Понял! — Семен Лукич задумался. Глаза его загорелись задорным огнем, а лицо приняло обычное властное выражение.

— Вот что, кум… действовать надо! Правду генерал кажет — казаков из отряда во что бы то ни стало надо смануть Ну, кого запугать, кого уговорить, а кого иначе на свою сторону можно… Стариков, которые хозяева, в первую очередь убедить надо, чтобы сынов с отряда позабирали.

И, откусив кусок пирога, он спросил:

— Ну, а еще что пишет?

— Еще пишет, чтобы, когда они подходить к станице будут, восстание поднять.

— Ну, кум, это дело нелегкое. Оружие–то эти стервецы, у населения забрали. К тому же отряд–то… одних пеших триста человек…

— Ну, что ж такое — триста? Ведь из них больше половины казаков.

Семен Лукич задумчиво почесал за ухом:

— Да вот Семенной с Дергачом тоже казаки!..

Бут яростно ударил кулаком по столу и прохрипел прямо в лицо Семену Лукичу:

— Седьмой десяток мне пошел, а ежели что — сам винтовку возьму! Сам насмерть бить их буду, а Ваньке Дергачу, ежели в руки попадется, такую казнь… такую казнь удумаю, что черти в аду от зависти ахнут! Ты подумай: на всю округу такого жеребца не было, а он под седло его себе забрал.

… И пополз, словно змеиное шипение, слух по станице: «Генералы с казаками идут… Казачью власть восстанавливать… Скоро в Каневской будут…»

В воскресный день кучками собирались казаки на базарной площади. Хмуро слушали стариков, время от времени боязливо оглядывались по сторонам. Рыжий Волобуй, елейный Сушенко и грузный Бут нашептывали, внушали, уговаривали.

Андрей чувствовал, что с его отрядом творится что–то неладное, а что — понять не мог.

Приходит к нему Федор Бровченко — пускал его Андрей на трое суток домой жену молодую проведать, в хозяйстве кое–что поправить. Стоит Бровченко перед Андреем, а сам глаз на него не подымает. Просит, чтобы Андрей выписал его из отряда.

Вскипел Андрей, обругал Бровченко последними словами. Лучший пулеметчик в отряде, и вдруг ни с того ни с сего — выпиши. Стоит Бровченко, молчит, хмурится, в землю смотрит.

Стал ему Андрей о революции, о бандах генеральских рассказывать. Кончил говорить — ну, думает, убедил, а Бровченко опять свое: «Отпусти меня, Андрей Григорьевич, добром, а то сам уйду». Плюнул с досады Андрей. «Иди, — говорит, — раз так, к такой матери!» За Бровченко еще человек шесть потянулись из отряда.

… Отряд Андрея был разбит на взводы. Каждый взвод стоял в отдельном дворе.

Погожим утром Андрей объезжал взводы. Невесело было у него на сердце. В первом и третьем взводах после уборки почти все лошади остались грязными. Почти у всех на ногах мокрицы. «Нет, ну его к черту, — грустно думал Андрей. — Завтра же заявлю, что не хочу быть командиром. Пусть выбирают другого. Таких коней не чистить?! Да им век не снилось на таких коней садиться!»

Въехав в богомоловский двор, где стояли лошади второго взвода, Андрей спрыгнул с жеребца и быстро направился к коновязи.

Казаки только что окончили чистку и собирались вести коней на водопой. Командир взвода, пожилой рыжеусый урядник, заметив Андрея, скомандовал:

— Взво–о–од, прекратить уборку! Смир–р–рно-о-о!

Андрей стал обходить лошадей. Лошади были запущены, и он все более и более мрачнел.

Дойдя до вороной кобылицы Герасима Бердника, он невольно залюбовался. Красавица–кобыла, подымая переднюю ногу, осторожно гребла ею воздух и косилась на Андрея большим огненным глазом.

Андрей нежно провел ладонью по ее короткой атласной шерсти. Кобылица, нервно вздрагивая от прикосновения Андреевой руки, тихо заржала. Андрей провел еще раз ладонью, но уже против шерсти, и гневно отшатнулся. Из–под его пальцев дождем посыпалась перхоть, смешанная с пылью.

Отойдя от коновязи, Андрей сурово бросил подошедшему к нему командиру взвода:

— Построй людей!

Когда казаки построились двумя неровными шеренгами, Андрей подошел к Герасиму Берднику, стоявшему на правом фланге:

— Я тебе, Герасим, лучшего коня со всего станичного юрта дал. Тебе век бы такого коня не иметь, если б не советская власть. Когда ты на нем по станице гарцуешь, все девчата на тебя смотрят. А ты его, словно пса дворового, запустил. Запаршивел конь… Шкуру тебе, Герасим, плетюгами спустить надо!