Федор, со стоном выпустив ведро, закрыл лицо руками:

— Так я ж, товарищ, сам ушел с отряда…

Урядник зло скривил губы: —

— Дай ему, Степан, еще за товарища!

Через несколько минут избитого кулаками и прикладами Бровченко вели через двор на улицу. Глаза его недвижно смотрели куда–то вдаль, а ноги, то и дело подгибаясь, волочились по земле.

Жена Бровченко, с растрепанными волосами, ползла следом, с диким воплем цепляясь за пыльные сапоги урядника. Тот, не глядя, наотмашь полоснул ее плетью по лицу.

Ночью штаб дивизии Покровского, миновав Каневскую, выехал на Брюховецкий шлях. В станице осталась одна сотня и отряд есаула Леща. Соединясь с дивизией Покровского, Лещ получил приказ: из оставшихся в станице казаков сформировать конные сотни для нового полка, командиром которого он был назначен.

Утром в балке, за греблей, расстреляли девять ушедших из отряда красногвардейцев.

Полевой суд в составе есаула Леща, хорунжего Суслыкина и вновь выбранного атамана — хорунжего Черника заседал во дворе станичного правления. В тот же день был вынесен смертный приговор женам и родным членов ревкома и красногвардейских командиров.

На первом месте в списке был пойманный казак, один из членов ревкома, на последнем — Аграфена Гринь, приговоренная к смерти за то, что ее дочь ушла к красным, а также и за Андрея — ее зятя.

Наскоро сколоченная виселица была поставлена около Церковной ограды.

Наступил день казни. С утра конные нарочные сгоняли народ на площадь. Невдалеке от церковной ограды за вынесенным из правления столом расположился суд. Сбоку с крестом в руках поместился поп Алексей, что–то шепчущий сидящему рядом есаулу.

Члена ревкома вешали первым. Когда веревочная петля коснулась его шеи, он как бы очнулся от того оцепенения, в котором подходил к месту казни. Силясь развязать стянутые веревкой руки, он ударил ногой в живот конвоира.

На него набросились сразу пять казаков, и через минуту он уже бился в петле.

Отец Алексей, прервав разговор с атаманом, нехотя поднялся из–за стола, торжественно поплыл к группе осужденных. Атаман нагнулся к Лещу:

— Ты меня, есаул, не обидь, отсюда прямо ко мне иди обедать, ждать буду.

Лещ утвердительно кивнул головой. Атаман, выпрямляясь, скучающим взглядом окинул толпу. К столу быстро подошел весь красный от гнева отец Алексей. Тяжело опускаясь на пододвинутый атаманом стул и оправляя рясу негодующе прошипел:

— Вот мерзавцы! От святого креста морды воротят. Только две бабы поцеловали.

… Гриниху казнили последней. Когда ее грузное тело повисло в воздухе, истертая веревка лопнула, и старуха тяжело грохнулась на землю.

Вскочив на ноги, она с перекошенным от ужаса лицом кинулась в толпу. Бабы и казаки, крестясь, в страхе расступались перед ней, давая дорогу. Выбравшись из толпы Гриниха опрометью бросилась бежать по площади.

Первым опомнился атаман:

— Поймать ее!

Конвоиры, толпясь и переругиваясь, бросились в погоню. Догнали Гриниху уже около дома и, избив плетьми снова повели на площадь.

Вырываясь из рук конвоиров, она выкрикивала в притихшую толпу:

— Казаки, казаки! Чего же вы смотрите? Бейте их, бандитов проклятых!

Толпа колыхнулась, плотнее пододвинулась к месту казни. Послышались негодующие голоса:

— Отпустите бабу!

— И так довольно народу перевешали!

Когда Гриниху подтащили к виселице, оказалось, что нет запасной веревки.

Есаул Лещ взял атамана за рукав чекменя:

— Слушай, Семен Лукич! Может, того… заменим ей шомполами. К тому же, родственница она мне…

Атаман равнодушно пожал плечами:

— Хозяин станицы ты — поступай, как знаешь.

Есаул, крутнув пальцами рыжий ус, тяжело поднялся со стула.

— Господа казаки! — кашлянув, он подождал, пока утихал шум. — Военно–полевой суд в лице, — он важно ткнул себя пальцем в грудь, — есаула Леща, атамана вашей станицы Черника и хорунжего Суслыкина постановляет, — атаман и хорунжий встали, — смертную казнь Аграфене Гринь, ввиду ее малых детей, заменить сотней ударов шомполами…

После казни расходились молча, боясь встретиться взглядами друг с другом. Полуденный зной опал. Подувший с лиманов свежий ветер закрутил пыль и, взбив ее столбом, унес с опустелой площади.

Максим медленно прохаживался с Сергеевым по давно не метенному перрону в ожидании начальника конной разведки, посланной им в Тимашевку. Ольшанский со стариком в красной фуражке пошел осматривать только что прицепленный паровоз.