– - Вот люди тоже, -- говорила косулька, -- их жалко до слёз. С одним лицом рождаются и так всюю жисть и ходют. Весь век, прикинь? Ну-ка, мотни головой.

Тряхнула Лемка головой и уронила на грудь длинную русую косу, ажно до пояса.

– - Не-а, не пойдёт, -- отчего-то не понравилось Юльке.
– - Сейчас такие не носят, вот, -- ну и укоротила волосы, расплела косу, и до плеч прямёхонькие рассыпала.

Так всякую детальность и сладили. Ну, ничего... Красивая девка получилась. Ушки, правда, чуть островерхие, подбородушек узенький, нос уточкой кверху слегка вздёрнут.

Лемка в зеркало-то глянула да так и ахнула:

– - Неужто я такая?!..

А Юлька смеётся:

– - Сгубила ты серость свою. Туда ей и дорога! Я кода тебя впервые прошлую увидела, мне вопче неудобно стало... Думаю, разве так можно!.. Сама тебе хотела помочь...

Лемке-то несвышно себя такую-то видеть, но так бы и любовалась днями-ночами. Всё же заспешила куда-то...

В гостиную вышли -- все кругом и сахнули. Кит напужался, кричит: куда, мол, Лемку опять дели. Истерика с ним случилась. Растолковали ему, конечно, что к чему. А Лема покрутилась ещё немного, всякий глаз красотой порадовала, потом... кушанья разные незаметно со стола в сумку собрала и юркнула опять из залы.

Решила Лема, слышь-ка, за Илью бороться, ну и куда ей на гулянство время тратить? Известно, недосуг, тут каждая минута дорога. А надумала она у бывшего верши Никанора Самосвета помощи просить. Как водится, и условилась с ним по мыслительной связи о встрече. Правда, Никанор не очень-то обрадовался, потому как спал уже на ту пору. Поначалу-то отказался от встречи и ни в какую не хотел идти, но Лема всё же его слёзно упросила. Неотложное, сказывала, дело, всякое промедление к беде неминучей ведёт.

Надобно сказать, Никанор этот в бегах уже давненько скитается. Рокошник известный. Сейчас уже хворый совсем, с лёгкими у него неполадки серьёзные. Кашляет всё время; когда и с кровью случается. На дави в груди жалуется невыносимые, да и то сказать, грудиной еле-еле пышкает, шея -- так той вовсе ворочать не может, всё в ней клокочет, стреляет, болит нестерпимо, будто горячий комок в горле застрял. От недуга от этого совсем и с лица спал, осунулся весь. Ходит скрюченный так-то, одной рукой за грудь держится, а в другой -- платок всегда, грязный, кровью измазанный. Словом, старик стариком.

Чудно, право: казалось бы, не человек всё же -- в верховья поднялся -- делов-то, -- там ему быстренько бы здоровье поменяли. Минутное дело. И ходи молодцом, грудь выпячивай. Если бы так... Давнишнее дело было, а потерял Никанор туда доступ. Как ни странно, мало кто знает, в чём разладка вышла. Для людей что плохое содеял ально, наоборот, -- хорошее вразрез указаниям. Сам-то Никанор про то вспоминать не любит.

Из обережников его тогда турнули, а преследовать не стали. Подумали: дескать, сам придёт, никуда не денется. Так и наметили верховные доглядатели, что со здоровьем сбои начнутся. Дело серьёзное, ничего не скажешь. У людей, знаешь, всякие там лекарства есть, да и травами можно исцелиться, а суть верши этим не возьмёшь. Тут другие средства надобны. Есть они, конечно...

К слову скажу, тайно приносят ему снадобья сильного... Никанор всё-таки лесовин бывший, к тому же обережной сути -- его все птицы и слушаются. Ну и опытность у него огромная, да и за лекарствия на всё согласный. Любую пакость сделать может, всяко расстарается. Многие лесовины к нему за советом и за услугой подбегают. Ну и кромешники, случается. Потому как многого они не умеют, что вершам доступно, вот и нашли пособника сильного. К тому же не всякое действо хочется своими руками вершить...

Вот Лема и придумала, стало быть, к Самосвету этому обратиться.

...Снегу многонько вокруг. Красиво. Важенка-луна сверху лучики пускает, каждый сумёт освещает. Только животинке от этого радости мало. Это разве что боровой птице -- рябчику, тетери и глухарю -- как можно больше снега подавай. Зароятся в сугроб, да поглубже норовят устроиться -- там, дескать, теплее, -- и дрыхнут себе. Отлежит себе бока глухаришка или съесть чего захочет, вынырнет из-под снежного одеяла и сейчас же на ветку прыг-скок. А там уж с дерева на дерево перелетает себе и глядит, как народец лесной в снегу барахтается.

Да и то сказать, снедному зверю лишний раз по снежку пройтись -- забота невесёлая. Как ни ступай, а следок всё равно остаётся. А в лесу желающих много следы разглядывать. И волк, и лиса, и росомаха до этого дела большие любители. Да и рысь нет-нет да и с дерева слезет, следок глазком ощупает -- и давай рыскать да скрадывать.

Ну а Лема о тяготах лесных уже вовсе и не печётся, думкой совсем в другую сторону свильнула. Идёт по снегу, как по твердыне какой, чуть поверхности касается и следков, конечно, не оставляет. Сапожнёшки у неё на высоком каблуке, всё равно как над природой насмешка. В руке сумка огромная, а она её легонько поддерживает, словно веса в ней никакого нет.