– - Да уж, как же, наскочили вот на нас намедни...
– - с неохотой отозвался Елим и махнул рукой на Сердыша.
– - Вон волчатник лежит, еле живой остался. Да уж чего дочку пугать...

– - Не может такого быть!
– - вдруг сильно разволновалась Лема.
– - Волки просто так на человека никогда не нападут!..
– - да тут же и спохватилась: -- Ой, извините, мне дядя так говорил...

– - Да уж не нападают...
– - нахмурился Елим.
– - Годков эдак сорок назад у нас в Канилицах одна волчица одного насмерть загрызла, а трое чудом спаслись. А уж скотинки скоко перерезала, пока её не выследили!

Лема побледнела и отчего-то руки под стол спрятала.

– - И не бешенная была, вот ведь закавыка, -- задумчиво проговорил Елим.
– - Логово у ея разорили. Ты, дочка, вот уже и испугалась...

– - Ой, нет, расскажите про недавний случай...
– - жалостливо попросила гостья.
– - Мне так интересно!

Стал Елим рассказывать, как они с волками бились. Лема вовсе рассеянно слушает и уж не всякий раз на Илью поглядывает. Всей-то думкой в далёкое прошлое унеслась, вспомнила, знаешь, то горькое проишество.

Сама-то Лема не часто свою скудельную жизнь вспоминает. Да и то сказать, сколь уж времени прошло! К тому же жизнь её по-чёрному закончилась -- к чему старые раны бередить? Однако рассказать всё равно надо, потому как злодейство с ней тогда, слышь-ка, Никанор Самосвет свершил... Он, болезный, тот самый, у которого Лема подсобы просила. Вот оно как бывает, а ведь Лема и по сию пору не знает, кто её жизнь скомкал.

Случилось это, когда Никанор ещё лесовином на службе состоял. Показалось ему, вишь, что в деревеньке, за которой пригляд ведёт, люди очень уж спокойно живут. В сытости и достатке. Ну и придумал...

В его лесу как раз на ту пору волчица ощенилась. Лема это была. Ну, ощенилась и ощенилась -- эка невидаль. Волчат сколько-то, восемь, кажется. Никанора тогда и осенило, как свою задумку свершить. Дождался, пока волчата подрастут и мать их оставлять начнёт, на охоту, стало быть, ходить наладится. Вот так ушла однажды, а Никанор на её логово охотника-человека навёл.

Охотник всех волчат в мешок сложил и уже уходить собрался, а тут на него Никанор оморочь страшную наслал. У того голову и обнесло, да так, что охотник этот озлился сильно. В порыве злобы всех волчат погубил, шкурки содрал, а окровавленные тельца возле логова сжёг.

Волчица вернулась с охоты и видит: обгорелые кости волчат... Взбесилась страшно! Целую неделю в ужасе деревню держала. Того охотника нашла и загрызла. Да и ещё двух, говорят, не пощадила. Правда, не до крушины, а покалечила сильно. Домашней животинки и вовсе без счёту погубила. На радость Самосвету, конечно.

Потом, конечно, подкараулили её люди, подстрелили из схоронки.

Эх-хе-хе, жизнь-то она какая: Лема даже и не ведала, у кого помощи просит.

Так вот и бывает. А Лека Шилка не также придумала? То-то и оно, сама все курятники разорила, все сараи обчистила, и ни при чём будто. А людям и мудрено правду узнать. Кинулись среди своих виноватых искать. Что и говорить, жмуркие они и знаниями настоящими не владают. Да что там люди! Лема уже сколь среди тусторонних толкается, а сама даже тайну своей жизни не разгадала.

Ну да ладно. К счастью, не очень всколыхнулись селяне в Канилицах. Хоть и "правды" Агафьи наслушались, а всё-таки не те времена, чтобы ведьм на кострах жечь. Покричали, погалдели, каждый со своей правдой сунулся, а бурлашить не стали. Да и разобрался народец по домам, а которые и скучковались горесть приглушить... Да и то сказать, больно Агафья "в показаниях путалась". Всю вину на Елима и Талю взвалила, а сама на Петра Кашинкова накинулась. Странно, конечно... Так и решили, что сбрендила баба. Однако молва всё равно покатилась колесом по дворам, покатилась, а там и полоумного Игната достигла... Того самого, слышь-ка, который раньше у Елима в Забродках охотился. Ну и узнал он, что Таля, внучка Елима, в Канилицы приехала. Тут же и замыслил к ней сходить.

После той переборки жизненной с Игнатом перемена дивная случилась. Раньше, помнишь же, у него мысли ворохались, как бы побольше у леса взять. Ради корысти и нароста денежного на всякое злодейство был готов. А тут вдруг в нём талант художника открылся... Попробовал он поначалу этюд лёгонький написать, и так у него ладненько получилось, что будто рука сама по себе каждое движение знает. Словно Игнат живописцем родился и с малолетства картины писал. Потом и портреты из-под карандаша пошли. Так, понимаешь, руку набил, что и за масло взялся.

Второй год он уже тихонький-тихонький, воды не замутит. Поглядывает на всех робко, а чтобы в злобе распалиться или руганью разить, как ранешно, таким его уже давно не видели. Вгладь только слова пускает. Не то чтобы оглядчивый и трясливый стал, вовсе нет, просто наново на жизнь глянул. Да и то сказать, и смотрит по-доброму, теплинка в глазах поселилась. Довольство с лица слетело, и уж не кичится перед другими, а за скромного слывёт. Ружьё у него отняли, как только из сумасшедшего дома вернулся. Так и сказали: негоже, дескать, "такому" оружие держать, раз на людей кидался, то и до другого случая недалеко. Хотя он и сам зарёкся в лес на охоту ходить. Всё больше любоваться на природу идет и грибы-ягоды собирать. Сам уж недолюбливает охотников. Встретит кого-нибудь с ружьём в лесу и чуть ли не слёзно просит домой поворотиться.