Скажу тебе, душа человеческая странная: то многое простить может, а то и за малость какую-то, по человеческим понятиям, никогда не помилует. Никак её не поймёшь, никак не угадаешь. Одна тут только приметка есть: если человек без любви и благодарности в сердце живёт, и только о себе думает, душа его малейшую зацепку ищет, чтобы сбежать.

Всякая человеческая живика по душе печалится. Хоть и бывает, что иная поначалу вроде как и рада... В спокойствии, думает, сейчас заживу, сама всё про всё решать буду, сама себе хозяйка. А от этой плакушницы только и успевай слёзы вытирать да по лицу размазывать.

А какая она хозяйка, если Шипиш Переплёт её теперь обмануть может?

Когда душа рядышком, Шипишу и вершам не просунуться в человеческую жизнь, не протиснуться. Душа просто делает: она те реальности, куда Переплёт всё-таки пролез, спокохонько уничтожает. И все эти порчи, сглазы, проклятья -- смех один, если душа на месте. Шипиш ничего сделать-то не может. А ему страсть, как хочется в людских судьбах поучаствовать, свою силу и мудрейство испытать. Вся у него и забота: такую, вишь, кривулину придумать, чтобы человеческая жизнь в сторону своротилась, а тем и душу обидеть, отбить у неё, понимаешь, всякую охоту назад вернуться. Надует человеку в уши чего дельного, "вразумит", как обычно, про лёгкие пути расскажет... впрочем, к каждому человеку с особой меркой подступается (дано ему всё же всякую суть видеть). Потому, если кому трудности подавай, и тут поёт: старайся, мол, старайся, скоро на шёлковых простынях спать будешь. Что уж говорить, "добрый" он, так и приладился повторять:

– - Что, я изверг, что ли?.. Пускай вылюдье поживёт...

Прогонит так-то душу... а тут у него на каждого человека и своё умышление есть. Тем более что безвылазная живика никакого отпора не оказывает, не противится. Да и то сказать, живика-коренница, она всегда на простые пути падкая, далеко и вовсе не смотрит. А когда со Светёлкой всякую связь теряет, то хошь в какую сторону может уйти -- куда слепой править? Тогда Шипиш и "благодетельствует", в поводыри своих кромешников наряжает.

Всё это, знаешь, по тайности вершится, и человек никогда не поймёт, что у него душа подевалась куда-то. Жизнь, конечно, не сразу меняется, да и не всегда в худшую сторону. Бывает, вдруг и... везти начинает. До поры до времени, конечно. Потом всё моркотно и нудно потечёт, а то и горе дверь вышибет.

Силушки у Шипиша, само собой, никакой, чтобы с судьбами состязаться, а всё же человеческую жизнь до мельчайшей подробности спланировать может. Да и то сказать, на каждого человека, у которого душа потерялась, он свою книгу-вещунью пишет -- неспроста его верши Драматургом прозвали. Много у него, конечно, неразберихи да пустого в тех книгах, потому как будущее он всё же не знает, даром что мастер величный напредки угадывать. Да и над людьми власти не имеет, только и гадает, послушает ли его живика или отворотится. А всё же многие люди вещунью его от корки до корки повторяют. Вот хоть Соньку Прибириху спроси. Придёт она к такому человеку по смертному часу (у кого душа на месте, тому Сонька в проводницы не нужна: душа сама живику забирает), а у него одна-одинёхонькая живика изгвазганная -- на неё и смотреть страшно. И тут же Шипиш Переплёт является. Довольнёхонький сам из себя, на живику глядит с прищура, ухмыляется. Соне вещунью в глаза суёт и говорит:

– - Глянь, Убериха, всё по моим мыслям. Ни разу не отступился.

А Соне и смотреть не надо: по живике всё видно. Обычное дело. Только вздохнёт по-бабьи сумно да и скажет так-то:

– - Пойдём уж...

Шипиш втиснет человеку в руки свою вещунью и изгаляется:

– - Сравнишь там со своей судьбой. Интересно, наверно, что тебе там уготовано было и кем ты стать мог.

Для живики хуже-то и нет, чем такую вещунью нести. Бывает тяжести страшенной она.

Эх, слабокоренный человек пошёл, головой туда-сюда крутит, а душу и сердце не слушает. Откачнёт его Шипиш чуть в сторону, а он уже и сам старается, за всё что ни попадя цепляется. Да и сильный иной раз маху даёт. Очень уж Шипиш пиявистые книжицы пишет -- одной живике никак не разобраться.

То-то и оно, что душу нужно во всём слушаться. Хоть она и дура набитая, и всё бы ей птицей летать, а иной раз такое придумает, что никакой мудродей не разберёт. Трудно с ней, конечно, но лишь она по верной дорожке повести может.

А вот с Талей особенный случай выдался. После того вещего сна душа Тали ни с того, ни с сего потерялась. Долго её не было, а когда вернулась... живике не объявилась. Словно и не было её вовсе, гостюет ещё в Светёлке. Какие уж там она указания получила, но вот скрытничать стала.

Бывает такое. В этом разе человек часто возле себя птицу (верши такие души плишками называют) видит. Вовсе это бывает обычная птаха, перед другими ничем не приметная. А узнать её всё равно можно. Так и старается она на глаза попасться. Подойдёт человек к дому, а на дереве птаха сидит. И будто ей никакого дела нет, кто там мимо проходит: вдаль немигаючи смотрит, и словно думает о чём-то. Идёшь, дескать, ну и ступай себе, больно надо... Вокруг неё птицы поют-заливаются или просто друг с дружкой щебечут, о своём толкуют, переговариваются, а эта тихохонько сидит и ждёт...

Другой, может, годами ходит, но и голову не подымет, и невдомёк ему, что душа его на дереве сидит -- и уж нахохлилась, и обиженная вся.

Вот и Таля примечать вдруг стала: махонькая синичка-лазоревка нет-нет да и покрасуется перед глазами, похвастается жёлтенькой жилеткой и голубеньким платочком. И возле дома её Таля видела, и вовсе далеко, когда по городу гуляла. То лазоревка просто на ветке сидит или с деревца на деревце порхает -- не отстаёт, рядышком держится, а то и на тропинку юлкнет, прям под ноги, и будто там семечко углядела...