Полюбовался старик на Настю и медвежат да и взгрустнул отчего-то...

– - В город бы мне съездить, -- печалился он.
– - Чую, слабнуть стал, ноги уже не те. Внучку бы повидать, Талюшку мою. А то и...
– - Елим помялся и с горечью продолжал: -- Неладно у неё чевой-то... Двадцать седьмой год, а не замужем.

– - Скоко-скоко?!
– - ахнула Юля.

– - Двадцать семь, говорю.

– - Так это...
– - растерялся Мираш, -- рано, значит...

– - Куда уж, "рано"!
– - вздохнул старик.
– - Считай, из невестиного возраста скоро выйдет. И куда парни смотрят? Така девка красивая, и характером добрая, весёлая.

– - Что же вы нам, дедушка, раньше-то не сказали?!
– - Юля так и затрепыхалась.
– - Мы бы быстро вашей внучке жениха нашли!..
– - и замолкла враз: Мираш на неё строго посмотрел, покачал в белых иглах головой.

– - Как тут найдёшь...
– - махнул рукой Елим.
– - Дело такое -- никак не подсобишь.

Таля за зиму раза три или четыре к дедушке приезжала. Лесовины её видели, конечно, издалече и вблизи, ну и по нраву она им пришлась. Даже Смола на оценку не поскупилась. Откуда им было знать, что незамужняя у Елима внучка? И вот проясняется...

Наелись медвежата досыта, и Настя их в лес увела. Как мамкой стала, так осторожничает и тревожится по пустикам. Да тут ещё углядела, что Елим не в себе: разговаривает невесть с кем и вообще "странный какой-то". А лесовины долгонько ещё гостевали. Елим всё про внучку Талю рассказывал. Разбередил лесовинам нешуточно душу, Юля даже всплакнула маленько и Мираш крепко в думу ушёл.

После этого разговора и надумал верша в город лететь. Внучку Елима найти, а заодно и у доглядателей тамошних разузнать, отчего с Талей заминка случилась.

Напросилась и Юля. Поначалу не хотел Мираш её брать.

– - Куда, -- говорит, -- мне с тобой?! А кто за лесом смотреть будет?

А Юля -- возьми да возьми. Ничего, говорит, с этим лесом не будет, никуда не денется. Вон сколь без хозяина мыкался -- и ничего. Вот пускай Смола и Савин за всем смотрят.

Упросила всё-таки.

Мираш с неё, однако, слово взял, чтобы в начальничий разговор не вязалась и вообще в тихости себя держала.

Вот, стало быть, и отбыли они в город в командировку, для внучки Елима жениха искать.

***

Синичка-лазоревка, душа-то Тали, поняла, конечно, что это к ней доброхоты поспешают. Посмеялась и подумала отчего-то вовсе радостно: "Ну, наконец-то... А то жду, жду..." Тут же и решила живику свою навестить. Ненадолго, правда, как ей и наказано было.

Не зря, конечно, душа таимничает, и не только потому -- пускай, дескать, все думают, что навсегда от тела отмахнулась, -- ещё, может, и оттого скрытничает и от живики прячется, что проболтаться боится... Узнала, видишь вот, в Светёлке весточку добрую и радость её распирает -- как тут тайность сохранить?

Напустила плишка на себя строгости и явилась к живике как ни в чём не бывало. Будто на минуту только и отлучалась, важная такая -- сама на себя не похожа.

Живика лишь увидела душу свою, и давай причитать, да в хлипки. На кого, мол, покинула, одинокой в скудельном теле оставила. Плишка утешает, а сама скучная такая, словно всё равно ей. Жди, говорит, гостей, перемены надвигаются. Да и рассказала, зачем придут, научила тоже, как вести себя следует и что говорить.

Живика подступаться стала, охота ей, вишь, побольше вызнать. А душа отвернулась маленько, шепнула слово заветное, и вдруг у неё на руках шкатулка объявилась.

– - На, -- говорит, -- подарок. От всякой лихой беды тебя оградит.

Приняла живика шкатулку и тут же про горести забыла. Красивая такая коробчёшечка, вся живыми каменьями устелена. А когда внутрь заглянула, и вовсе ахнула. Так и трепыхалась, когда ожерелье-радужницу вынимала.

Да и то сказать, такая красота, что и глаз не отвести. Само ожерелье широконькое, буски в семь рядов. Каждая бусинка величиной с горошину, и так они по рядку подобраны, что каждая своему цвету радуги соответствует. В рядку семь бусинок -- семь цветов радуги и есть. Каждый облышек светится, искрится, переливается ярконько. Да чудно так: свет вокруг всякой бусинки льётся и не отходит будто, а округло её повторяет. И соседние бусинки в разных направлениях переливаются. А оттенки, что от цвета двух соседних облышков смешиваются, тонкими ободками недвижно дрожат. Что и говорить, так просто и не расскажешь, какая красота. Да и не в том суть -- сила в радужнице великая заключена. И от кромешников оберег, и вообще от всякого зла защита.

Живика-коренница на себя примерила -- плотненько на шею легло, как раз впору, не жмёт, не скатывается. И заиграла радуга, засверкала всеми цветами. Пока ощупывала и любовалась, души и след простыл. Потом уже живика спопахнулась, глянула по сторонам -- нет никого.

Зарубка 7

Городские обережники

Те верши, которые в городах сидят, обережниками зовутся. Ну, это они сами себя так назвали. В городе одни обережники и есть -- где там лесовину работа? Туда только старожитных лесовинов обычно ставят, опытных и с разумением высоким. Дабы они правильно в угоду людям старались...