Покормили рыженку и в дорогу пустились всем семейством так-то. Наметились они, знаешь, на Красные камни к медведице Насте в гости. Малина уже давно поспела, вот Настя с медвежатами стоянку там и присмотрели.

* * *

По дороге Елим остановился, любуясь на реку. Суленга, она и верно красотой завораживает. Солнце уже стянуло с речки туманистое одеяло, и заискрилась вода, поигрывая цветастыми бликами. Увидел старик, как тёзки рыженки -- птицы оляпки по перекату шмыгают. Одни птахи с камешка на камешек перепрыгивают, другие -- в воде по колени бродят, на дне там что-то высматривают. Улыбнулся Елим в бороду и на собаку загадочно посмотрел. Подмигнул Тале и говорит:

– - Вот те раз! Надо же, Ляпушка, схожесть-то у вас какая сильная!.. Недаром в честь тебя люди их оляпками прозвали...

Оляпка услышала, что кто-то похож на неё, залаяла заливисто и понеслась как угорелая к реке, со всего маху в речку плюхнулась. Поздороваться, конечно, надумала с тёзками, ну а те, несмышленые, разлетелись в разные стороны, а одна шасть в воду -- и нет её, только течение узористо так-то пошло.

Птаха-оляпка -- и впрямь примечательная, чудная птица. В речке не хуже рыбы любой шурует. По дну пешком шастает, вся как есть с головой окунается. Крылышки так-то расправит ловко, что её течением ко дну прижимает, и насекомышей и червяков из-под камней выхватывает. Ну а не рыба всё-таки, зебров нет -- на бережок выскочит или на сухую лысину валуна запрыгнет, надышится, сколь её надо, и опять на промысел.

Отряхнулась Оляпка и расстроенная назад вернулась. "Вот глупые, -- думает, -- никакого понимания нет, к ним со всей душой, а они -- врассыпную. Одна вот оступилась с камня, упала в воду и утонула. Хорошо, если никто не видел. Я, получается, виновата".

– - Рази так здороваются?
– - укорил Елим.
– - Они пока что маленькие, до твоего росту недоросли... Их защищать надо, а ты пужаешь почём зря.

Оляпка заскулила виновато, и Таля её заслонила немножко.

– - Дедушка, но она же не виновата, что пташки такие несмелые...

На Красных камнях бобры Суленгу перепружили, добрую платинёшку поставили. И в этом месте река вовсе глубокая стала. Ну и завелись в ней караси и лини рослые, и окуни на поглядку. Как стая полосатых подойдёт, так и вода кипит. Одного горбача поймаешь -- второй уже на сковородку не влезает. И щуки огромные есть. С обрыва глянешь в воду -- не то потопленное бревно лежит, не то она, зубастая разбойница, отдыхает.

Подошли на место, и Елим в который раз порадовался:

– - Эхма, любо-дорого глядеть, вон они хатки стоят! Прижились, зубастые, прижились. Дальше не пойдём, чтоб не пужнуть. Нече беспокоить зазря, мастеровых. А то -- по уму-то как сладили! Не как мы, дуралеи, люди ишо называемся, сплошным перехватом плотину ставим и радуемся. А зубастые в трёх местах речку перепружили, одна за другой по ходу течения запруды получились. Одну бы плотину поставили -- выгода, конечно, большая для бобришного народца: разлив широконький, глубина опять же подходящая, а речке каково? Худо бы ей было, худо. За плотиной меля рыбу не пустили бы, а сейчас вот ладом.

Белянка с Кукушей пошли на лужок траву смотреть, а Сердыш с Оляпкой не захотели с ними. Не очень-то они в растениях толмачат. Так-то между всякими травами разницу не шибко чтут, одни у них названия: устели-камень, устели-поле, утри-хвост, даром что, когда хворать начинают, по запаху любую нужную травку найдут, не ошибутся.

Елим достал из притайника удилище черёмуховое и стал снасть налаживать. Успеть надо, хоть рыбки какой словить, а то сейчас Настя Белянку и Кукушу увидит и тотчас же заявится. Объясняй ей потом, отчего с пустыми руками пришли.

Только бухнул поплавок в воду, глядь, а с горы медведица на полный мах катится. Настя, конечно, а по бокам её два медвежонка едва поспевают. Макарка с Миклушей не добежали чуть, остановились в нерешительности, на Талю с опаской глядят. Известно, наказала строго мама, чтобы чужаков сторонились. Сама же Настя наперво к ней и побежала. Взвизгнула радостно и чуть было Талю на траву не свалила -- на дыбки поднялась, лапами приобняла легонько и в лицо лизнула. А сама бурчит, да обиженно так: почему, дескать, так долго не приезжала?

– - Ну, чевой-то?!
– - шутейно напустился Елим.
– - Про силу свою забыла? Знамо дело, ягоды натрескалась, сейчас и гору свернёшь.

Таля со смехом выбралась из-под тяжёлых лап.

– - А ты, дедушка, говорил -- злая. Вечно сочиняешь!
– - смеялась она и гладила Настю по шёрстке.

Сели они рядом друг с дружкой так-то и стали всякой новостью делиться.

Надумал Елим ещё удилище срезать ну и ушёл в черёмуховые заросли. Сколько-то его не было, а приходит, глядит: Макарка и Миклуша с Сердышом воюют, вместе его побороть стараются, а Таля загорает на солнышке. Настя рядышком на животе лежит, растянулась на горячих камнях, греется тоже. То когтистой лапой бок почешет, то пятку скребнёт. Глаза прикрыла и Талю слушает, а поплавка уже и нет нигде, утащила его, видать, хитрая рыба под воду. Вон всё удилище ходуном ходит.

– - Эхма, полоротые, -- ахнул Елим и к удочке кинулся. Потащил, а она -- в дугу, и в воде рыбина золотым боком блеснула.

Настя тут же вскочила, в воду забрела, решила сама улов с крючка снять.

А Таля уже ведёрко приготовила.

– - Деда, -- кричит, -- давай рыбку сюда, а то Настя отнимет.

Старик строго глянул на медведицу.

– - Ну, куды, куды лезешь?
– - снял с крюка большущего карася и в ведро положил.

Настя сразу к Тале поворотилась, бодаться стала, ведёрко отымать. А Таля и вовсе дразниться надумала, вытащила карася и говорит: