Вдруг тело Ильи вспарило в воздух, поплыло тихо: потянула его Важенка к себе. А Лема смотрит на луну, не отрываясь, -- знает, что нельзя ей глаза отводить. Хочется, конечно, посмотреть, что там с Ильей происходит, а уберёшь взгляд и песню прервёшь, и упадёт человек, разобьётся. Нельзя. Подняла Важенка тело Ильи невысоко над землёй, и вдруг соседние пихтушки задрожали, загалдели и посыпали с мохнатых лап пушистую хвою. Прямо на прогалинку, где раньше Илья лежал. Скоренько так-то стожок и сметали.

У Лемы вдруг в горле запершило, сбиваться с песни стала, а всё же крепится, тянет из последних сил. Уж и слезы из глаз закапали, и вовсе невмоготу.

Важенка Илью на тот стожок положила, он в нём и притоп, как в перине мяконькой. А деревца всё сыплют и сыплют свои зелёненькие пёрышки. Плотненько укрыли Илью всего, укутали, ни морозу пробраться, ни теплу телесному выбраться.

Лема облегчённо вздохнула ну и прокашлялась вдосталь.

То, что луна Илью над землёй подняла, чудного ничего нет. Просто гравитацию луны сфокусировать можно, и тогда она сильней земной силы притяжения будет. Действо это обычное, вот только не все секрет знают.

Словно муравейник огромный на полянке вырос. Пихтушки линялые голые ветки поджали и замерли смирёхонько. На стожок и на Лему поглядывают, и радостно вроде как им. Кедруши только недовольные стоят, длинные иголки топорщат, как ощетинились всё одно. Обошли их, получается, Лема с Важенкой, не стали с них оперенье ощипывать, обделили. Грубыми их иголки посчитали, а что и им хотелось человека спасти, про то не подумали. К тому же у пихтушек теперь весной новые пёрышки вырастут, молодые, мягкие, зелёхонькие, что первая травка. А зимой и без них дни коротать можно. Известно, новая обновка, она всегда тело радует, ради неё и до весны подождать не в тягость. Да и в пургу так-то лучше. Метлуха схватит, бывало, за лапу зелёную и давай снег мести. Туда-сюда мытарит да и отломит -- вот так, за здорово живёшь. А то и Вьюга как возьмётся крутить да и унесёт с собой какую ветушку -- тоже хорошего мало. А если и не умыкнут, то так натреплют и накрутят, что после во всех суставах ломит. Без перышек, само собой, легче, для Метлухи с Вьюгой ветки скользкие, так просто не ухватишься.

Поблагодарила Лема Важенку и вокруг стожка прошлась. Осмотрела со всякой стороны и довольнёхонько зубами клёстнула, огромным своим хвостом покачала. "Ну вот, -- подумала она, -- совсем уж хорошо. Здоровская иглица получилась. Надо было спросить, как человечка зовут. Ладно, потом узнаю". Потом вздохнула и вслух уже сказала, словно винясь и словно желая, чтобы кто-нибудь услышал:

– - Ещё одного и спасу. Виновата я перед людьми, виновата...
– - голову опустила, прижала уши к темени, будто кто ей напоминал, напоминал давнишнее, чёрное из её прошлой житёшки, а она не хотела слышать.

Очнувшись, тряхнула головой... и вдруг неполадки углядела.

– - Мимо-то, мимо сколько иголочек набросали! Мама дорогая! Никакой точности нет.

Хотела хвостом замести, да пожалела -- не для того он, верно.

– - Ничего не поделаешь, -- решила так-то и вздохнула с придавленным, девьим стоном.

К стожку вдруг сама Стыня Ледовитка подошла. Ни здрасти тебе, ни ласкового слова приветного -- сразу на иглицу налезла. Почуяла, вишь, живую плоть, а это ей вовсе не по нраву. Надобно ей, чтобы всё смирёхонько и недвижно было. Тишину, знаешь, очень уважает, главное для неё, чтобы и звука малого не пролилось.

Лема знай посмеивается:

– - Старайся, старайся, прошли те времена, когда против твоей силы устоять не могли.

Стыня злобно косится, а сама всё по стожку ползает, малейшую прореху высматривает. Так и не сыскала ничего, только верхушку чуть инеем прихватила.

– - Иди-иди, -- насмешливо проводила её Лема, -- в другой раз подготовься получше.

У Стыни внутри всё рычит, напоследок бросила: смейтесь, дескать, смейтесь, наступит и мой черёд.

Злющая она, что и говорить, ещё хуже Путерги. И это, слышь-ка, потому, что её не понимают... Всё она ненавидит и даже сестру свою, Путергу, и дочерей её, Вьюгу и Метлуху. У самой, вишь, детей-то нет... однако не о том речь. Давно уже рассорка между ними случилась, а всё оттого, что во взглядах... на красоту не сошлись. Ну и потому ещё, что разница у них в возрасте гораздая. Путерга-то -- старуха, а Стыня Ледовитка молодая всегда.

И то верно, у Путерги с дочерями в делах хаос сплошной, неразбериха, и вкуса никакого. Заляпают деревья снегом, набьют его, натолкают между сучьев, на ветках комками разложат -- и где красота?! А Стыня тонкие кружева плетёт, в паутинку-фату каждое деревце завернёт, по размеру подгонит, чтобы впору было. Так ладно наряд садится, что каждая веточка, каждая иголочка под одёжкой скрывается. Платьица, рубашонки все однотонные, белые. А что поделаешь, если у Стыни это любимый цвет?

Деревца не сильно такой обнове рады, а по правде сказать, и не рады вовсе. Красиво, конечно, да уж больно холодно в них. Вот и получается, как только Стыня в другие края укатит, деревца тут же все дружно, как по команде, скидывают эти наряды, будто от тяжкого бремени освобождаются.

Лихо всё-таки Стыня деревца и кустишки обряжает -- тут ей равных нет. Только пройдёт мимо, и готово: у берёзки веточки, с редкими жухлыми листочками и серёжками, обсыпались белоснежной пудрой и посверкивают крохотными льдистыми чешуйками. Окатит ещё стужей, и вот уже берёзка -- в белёхоньком платьишке, стоит и не шелохнётся, привыкает к новой одёжке. Стыня полюбуется и уже другое деревце глазком выцеливает.

Вон дрожливая осинка замерла -- ни жива ни мертва стоит, -- тоже Стыню заметила. Да и не выдержала, побежала...