Тоня отстраняет стакан и спрашивает Евского.

— Вы ко мне пойдете?

Евский не смотрит ей в глаза.

— В другой раз.

Он уходит с Зарепкиной.

11

Сегодня на беду воскресенье и в школу идти не надо. Ходила на почту. Хотела позвонить в ОблОНО и найти Бориса, но потом раздумала: ведь и там выходной.

Я дома. Одна. Лежу на раскладушке, курю и думаю. Кто я такая? Об этом никого не спросишь. Это надо понять самой. Должно быть, никакая я не учительница, а просто-напросто девчонка, которую обманули.

Когда мне было четырнадцать, двадцать четыре представлялись чем-то вроде старости. Значит, я сейчас старая? Нет, конечно, я еще не старая. Мне все еще кажется, что самое-самое главное впереди.

Какая я? Тоже не знаю. Временами умная, временами делаю глупости. То не могу оторваться от работы, то мне хочется кинуть все и бежать куда глаза глядят. Иногда мне важное кажется пустяком, а пустяк — чем-то важным. Так, еще вчера я думала, что самое трудное в нашей с Борисом жизни — неустроенность. Даже умывальника нет. А оказывается, все это пустяки. Неожиданно в жизнь вошла какая-то Ефросинья Петровна. Она представляется мне толстой, расплывшейся, в широкой вылинявшей кофте. Ефросинья Петровна… Она зевает, открывая гнилые зубы, крестит рот: «Однако до спокою пора…» Телеграмма, конечно, была от нее.

Я лежу и думаю и кажусь себе маленькой-маленькой — очень противное ощущение. Лес шумит под ветром. Он шумит совсем рядом. И наш дом кажется мне островом, затерянным в океане. Я прислушиваюсь и замечаю, что кроме шума ветра, есть еще один звук — это идет дождь. Он стучит по шиферной крыше.

…В сельском клубе надрывалась радиола, гоняли одну пластинку за другой, и я танцевала со знакомым пожарником. Впрочем, Гриша не только пожарник. Он еще студент-заочник Томского пединститута. Мы танцевали и разговаривали, разумеется, не о пожарах, потому что за все время его работы не было еще ни одного. У Гриши приятное лицо и манеры, он много читает и думает, и мне было приятно с ним, потому что всякой девчонке приятно, когда за ней вежливо и ненавязчиво ухаживают.

Мы танцевали и иногда выходили постоять на крыльцо. Гриша курил, отгоняя от меня комаров, и рассказывал, что работа в пожарной для него сущий клад: хотя зарплата небольшая, зато много свободного времени для учебы. Он спросил, нет ли у меня учебника по высшей алгебре. У меня была книга Окунева, но я вспомнила, что оставила ее в учительской, в моем шкафу. Было еще светло, и мы отправились в школу.

В школе царил настоящий разгром. Мы пробрались в полутьме через разобранные полы, между корытами с известью, спотыкались о какие-то ведра и смеялись. Только в учительской оставался крошечный островок порядка, хотя и тут на всем уже лежала пыль.

Горела большая электрическая лампа, и у стола возился с селеновым выпрямителем незнакомый парень. Он взглянул на нас мельком, и я даже толком не разглядела его лица, стала искать нужную книгу. Роясь на полках, спросила:

— Вы новый физик?

— Да, — ответил он, не оборачиваясь.

Я нашла книгу, дала ее Грише. Он стал ее перелистывать, а я подошла к новому учителю. Он поднял голову.

— И вы здесь работаете?

— Да. Математиком.

— Я так и думал, — сказал он, взглянув мне в лицо, и улыбнулся.

Мне почему-то стало радостно и стыдно от этого взгляда, и я отвела глаза.

— Гриша, ты идешь?

Гриша покорно последовал за мной. Мы вернулись в клуб, но танцы уже кончились, все расходились. Гриша проводил меня, торопливо попрощался и ушел домой — больше всего на свете ему хотелось, видно, засесть за свою алгебру.

Утром я попыталась представить лицо нового учителя и не могла. Запомнились только его светлые волосы и упрямые самолюбивые губы.

Встретились мы днем в столовой. Заметив меня, он пересел за мой столик. Завязался какой-то легкий разговор, и, что очень редко бывает со мной, я сразу почувствовала, что могу говорить с ним просто и свободно. Правда, мне тогда не понравилось, что о себе и своей работе он говорит с иронией, как будто само собой разумеется, что он способен на гораздо большее. Но эта мысль мелькнула и исчезла.

Он предложил пойти в кино. Пошли, смотрели «Балладу о солдате». Во время сеанса Борис взял мою руку в свою, я освободила ее и отодвинулась. После кино бродили по улицам. Он спросил:

— Где вас найти завтра?

— А вам хочется? — спросила я.

— Так же, как вам.

— А может быть, мне вовсе не хочется?

Он усмехнулся.

— Не обманываете?..

В темном переулке мы наткнулись на стайку спящих гусей. С громкими криками, размахивая крыльями, они кинулись прочь. Борис протянул руку через ограду какого-то палисадника, сорвал несколько цветков. Это был табак и еще какие-то незнакомые цветы. Он хотел приколоть их мне на грудь, но я сказала, что сделаю это сама.

У моего дома, прощаясь, он обнял меня. Я увидела близко его глаза и почувствовала его дыхание.

— Отпустите, — сказала я.

— Почему?

— Не хочу! — Я сказала это твердо и он отпустил. Потом я спросила: — Вы всегда так спешите? — и попрощалась с ним.

Дома, не зажигая света, я долго сидела на койке. Ложиться было бесполезно. Все равно бы не уснула. Я чувствовала себя совсем не такой, какой была еще вчера, и не ощущала никакой радости, смутно опасаясь того, что будет дальше. Мне не понравилась самоуверенность моего нового знакомого. Но встречи наши не прекратились. Мы встречались весь июль, и Борис становился мне все ближе и необходимей.