Женщина всё говорила и говорила: стараясь успеть выговориться перед молчаливым слушателем, а Лёха, тихо радуясь что слух постепенно возвращается, молча слушал сбивчивые рассказы как утром погиб муж этой женщины - вольнонаёмный Трифон Евграфыч; как она сама чуть не погибла, весь день вытаскивая раненых из под обстрела. Тётка Оксана - так она просила к ней обращаться, время от времени прерывала свою исповедь: то кому-то водицы подавала - то есть смачивала губы мокрой тряпицей; то шинельку кому подправит; то ещё чего ни будь. А когда возвращалась, то затеивала новый рассказ: как будто позабыв обо всём, что до этого говорила.

Прохорчук в промежутках меж разговорами с тёткой Оксаной старался сориентироваться: - 'Что там на улице - день, или вечер, и почему не слышно звуков боя"?
– И в очередной раз - когда к нему подошла немного утомившая его рассказчица, он всё же задал ей этот вопрос.

– Так ночь на дворе.
– Удивлённо взмахнула руками тётка Оксана.
– А Германец, он дюже порядок любит - во всём. Вот с наступлением темноты, и прекратил все боевые действия. Знамо дело: отдыхает окаянный. А ты сынок, тоже давай спать ложись: нечего тебе меня, старую перечницу слушать, - заболтала я тебя поди, совсем умаялся болезный от моей трескотни...

И всё же сразу уснуть не получилось. В голову вразнобой 'полезли" разные мысли, которые объединяло одно, - Алексей уже давно понял что провалился во времени и отныне путь назад у него закрыт: не надо было выкидывать странный артефакт когда он здесь материализовался.

– Если судить по реакции покойного часового, то зрелище моего появления ещё то было: увидев такое, без памперса не обойдёшься.
– Лёха даже усмехнулся, но тут же об этом пожалел: на едва уловимое вздрагивание, голова отозвалась болью.
– Хотя. Не меньший шок испытал и этот вредный, вечно всем недовольный старикашка профессор. Интересно, а здесь он уже родился или ещё нет? А если и родился, то он ещё наверняка маленький ребёнок - карапуз. Ой, многое бы я сейчас отдал, чтобы увидеть его округлившиеся глаза и вывалившуюся челюсть. Интересно, а для него я сразу исчез, или на манер Чеширского кота исчезал постепенно - улыбнувшись на прощание одними губами: в буквальном значении этой фразы? Любопытно, а что его шокировало больше, моё растворение в воздухе, или пропажа моей загадочной находки?...

Сон, компенсируя неудачи прошедшего дня, был необычайно милостив к парню пережившему хроно провал и подкрался мягко, незаметно: можно сказать нежно взял в свои объятья. Однако пробуждение было хоть и не неприятным, но физиологически вынужденным - так как мочевой пузырь грозил взорваться в любую секунду. К большому и очень приятному удивлению временнго переселенца, сесть удалось без проблем. После чего настала очередь первого, к сожалению не совсем приятного открытия: все раненые - в том числе и Алексей, лежали на выстеленных толстым, ровным слоем вещах и меж этих импровизированных тюфяков оставалось узкое пространство, по которому медики могли перемещаться между пациентов. Вторым по счёту открытием Прохорчука было то, что он был одет в чистые кальсоны и рубаху - такое бельё он отродясь не носил. Далее, судя по ощущениям, под рубахой были бинты, - которые плотно стягивали грудь и плечи. Лёха обратил на это внимание, когда неуклюже развернувшись подымался на ноги: Хвала небесам боли не было - только тугая повязка сковывала движение.

– Ты это чего касатик удумал? А?
– Раздался удивлённый, с небольшими нотками возмущения голос тётки Оксаны.
– Далеко ли собрался, голубь ты наш сизокрылый?

Её появление как и в первый раз оказалось неожиданным: поэтому Лёха немного растерялся и стал неуверенно оправдываться:

– Мне бы это... ну до ветру сходить.

Освещения единственной керосинки хватало дабы можно было увидеть как губы женщины расплылись в радушной улыбке.

– Так покликал бы меня и всего-то проблем. А то ишь какой скоромный нашёлся, позвать меня боязно. Между прочим, у нас для этих целей судно есть, так что ложись назад, а я его сейчас принесу.

– Не надо ничего нести, тётка Оксана. Раз я встал, то уже и пройдусь...

– От курвий син! Только поглядите на этого 'героя": стоит, шатается как тот - как его э-э-м о...
– о маятник, а всё туда же - ему видишь ли уже куда-то хочется пройтись! А если не удержишься на ногах и упадёшь на одного из раненых, а у того от этого заново откроются раны?! Ложись давай, кому сказала!

Поняв что спорить с неожиданно ставшей строгою санитаркой было бесполезно, Лёхе пришлось подчиниться. А спустя час после этого так сказать происшествия, всё вокруг загрохотало и задрожало. С низких каменных сводов сыпалась цементная крошка; стены ходили ходуном; все кто стоял: присели, дабы не упасть. И все люди, без исключения, после каждого сильного сотрясения, боязливо поглядывали на потолок. Каждый из нас может храбриться, что находясь под защитой мощных сводов можно ничего не опасаться. Однако, оказавшись под этим обстрелом понимаешь, - для того чтоб близкие и сильные взрывы перестали заставлять твоё сердце сжиматься от страха - к этому надо как минимум привыкнуть. Уверен, никто из людей не хочет быть заживо заваленным тяжёлыми каменными блоками.

Как известно, всё на этом свете имеет свойство заканчиваться: это относится и к артналёту. Но не прошло и нескольких минут после того как отгрохотал последний, и самый сильный взрыв, как в подземелье, по необходимости ставшее лазаретом вбежал офицер^1. Его гимнастёрка и галифе были во многих местах порваны, и спешно зашиты: об этом красноречиво говорили перетяжки и небольшие перекосы на ткани. Впрочем, на отремонтированной форме имелись и свежие - ещё не зашитые дыры. Как в классическом фильме про войну, голова вошедшего воина была забинтована и, несмотря на это, через повязку всё равно проступала кровь. Что за знаки различия были в петлицах у вошедшего мужчины, Алексею разглядеть не получилось, зато, он заметил два тонких золотистых шеврона на рукаве.

– Братцы! Кто может держать оружие - айда на передовую! Скоро немцы пойдут в атаку, а нас в живых осталось всего-то - с гулькин нос!...

– Лейтенант, я иду.
– Глухо прохрипел один из красноармейцев.
– Только помоги добраться до окопа: у меня, видишь ли такое дело - обе ноги простреляны. А руки у меня целы, ты в этом не сомневайся. Ты главное мне только винтовку дай.

Лейтенант устало заулыбался, и безрезультатно всматриваясь в темноту - его глаза, после дневного света пока ничего не видели, ответил бойцу: