Шрифт:
Утречком проснулась, умылась, позавтракала наскоро, натягиваешь в прихожей пальто, а взгляд сам по себе на аппарат косится, вид у него приятный такой, глаз так и ласкает, и в указательном пальце зуд нестерпимый — надо, значит, утопить пальчик в наборный диск, номерок набрать…
Так сказать, возбуждение.
Какой–то там рефлекс Павловских собак — то ли условный, то ли безусловный. Скорей, наверное, все–таки безусловный. А может быть, тяга набрать заветный номерок уже выработалась за несколько поколений, так что превратилась в условный рефлекс?
Впрочем — какая разница? Она не биолог, может и не знать, простительно…
Стоп, стоп, время, время.
Торможение, стало быть.
Ага, половина десятого, до школки, лицея то есть — всего только пять минут, занятия начинаются в десять.
Двадцать пять минут всего. Маловато, конечно, для настоящей душевной беседы, но — ничего, потом с работы вернется, наверстает упущенное.
А–а–а, ничего страшного не случится, даже если опоздает на несколько минут, зато дорогой подруге звякнет. Как там, родная — жива?
Опять — возбуждение.
Указательный палец макается в лунку диска, по часовой стрелке, до металлического треугольника–ограничителя: пять… семь… пять… семь… шесть…
Ага, вот так…
Ну?
Наконец:
«Ой, Светочка, а ты знаешь, вчера иду я домой с работы и вижу…»
«Ой, что ты, не может быть!..»
«Ну, точно!..»
«Ай, она ведь раньше с другим ходила…»
«Ой–ёй–ёй, а что же её… ну, этот, бывший скажет?..»
И — безо всякого перехода, а зачем нужны связующие интермедии в беседе двух близких людей? — «А у нас завучиха — представляешь, какая дура, совсем с ума сошла! Захожу я вчера, значит, в учительскую, и вижу, значит, такую картину… Сидит она, значит, юбка коротенькая–коротенькая, в её–то годы… И говорит еще, значит, что…»
«Ха–ха–ха!… Ну, дорогая, это ты уже преувеличиваешь… Ну, юбка коротенькая, эго еще куда ни шло. А вот тако–ое сказать…»
«Ну что ты, нет, точно тебе говорю… Своими ушами… Стану я врать…»
И — вновь безо всякой связки:
«У Галки день рождения скоро, через две недели, и нас с тобой пригласила, надо бы подарок какой–нибудь поискать… Зарплату вот только получу, может быть, и в Москву съезжу…»
«Ой, нет, я не пойду, там ведь, наверное, этот… Ну, мой бывший будет…»
«Галке, её теперешний из Венгрии такое платье привез — закачаешься… Представляешь — жутко приталенное, декольте полукруглое, само платье черное, почти до пят… Говорят, теперь в Париже только такие и носят, длинные, классического покроя… Надо бы посмотреть, она ведь его обязательно на день рождения наденет…»
«Тогда, может, и пойду…»
«А у нас на работе зарплату подняли, теперь ставка педагогических…»
Глядь на часы: ой, неужели это я целых полчаса трепалась? Опять опоздала, опять завучиха будет недовольна, опять на педсовете склонять…
Торможение… .
Точно — как у подопытных собак великого физиолога Павлова.
Нет ничего лучше телефона, особенно — в маленьком городке, удаленном от столицы полутора часами езды на электричке, особенно — если в городке этом всего пятьдесят тысяч населения, знающих и друг друга, и друг о друге, особенно — если Она нестарая еще девушка, двадцати восьми лет, если Она приехала в этот незнакомый город по распределению после своего просветительского института, особенно, если Она…
Над телефонной полочкой–отрывной календарик, прикрепленный к плакатику–постеру, вырванному из иллюстрированного журнала: кошечки такие милые– милые, как Тиша и Маруся, только еще пушистей и милей, чудо, прелесть, а не кошечки!
Да, начало марта.
Скоро Международный женский — меньше недели уже осталось.
Слякоть под окнами, мужская сдержанность и потепление в природе.
Лучшая Подруга, наверное, уже готовится — бегает по магазинам и рынку, покупает продукты, просматривает рецепты тортиков и «сельди под шубой».
Раньше и сама Она по десять раз в день названивала Лучшей Подруге — а сколько ты сахару обычно кладешь, а маргарину, а когда из духовки вынимать, а он от протвиня отставать не хочет…
Да, было, было…
Но на этот раз Она не будет никому звонить, не будет и отвечать на звонки — пусть себе лучший друг надрывается в прихожей.
Она не пойдет ни в какую школу, Она закроет дверь, Она поснимает со стен все эта суетные, неуместные сейчас портреты кошечек и собачек, наглухо зашторит окна, поставит перед его портретом горящую саечку — ту самую, которую купила недавно в церкви, и будет Она плакать, плакать, и молить о прошении, и плакать, и вновь молить о прощении, и горючие слезы будут катиться по щекам, но Она не будет их вытирать, ведь это так сладостно: полумрак, свечка, он, стекающие по щекам горячие слезы, острая жалость к себе, покаяние и умиление…
Она все равно его любила — любила, любит и будет любить — всегда.
Все равно.
Нет в мире ничего хуже, чем районный центр, особенно, если ты не родилась в этом самом райцентре, если не знаешь местных нравов, не умеешь вникать а хитросплетения внутришкольных интриг, если близких существ у тебя тут — твоя Лучшая Подруга, с которой ты приехала сюда по распределению (мединститут, участковый врач–педиатр), ну — и этот самый телефон, друг любезный, надежный поверенный всех сердечных тайм.