Он, конечно, понимал, что ни внушения, ни его приказы не изменят сути самой системы отношения с нижними чинами на флоте, ибо эта же система господствует и во всем государстве. И все же он стремился уменьшить зло, хотя бы и на время…

Приказ адмирала произвел сильное впечатление на офицеров, особенно на молодых. Переживал и Нахимов. Прежние его взгляды на службу, на матросов, от которых требовали безупречного повиновения самыми суровыми мерами, казались незыблемыми. Упрек боевого адмирала прозвучал властно и заставил задуматься и пересмотреть многое…

В последний день июля к Сенявину прибыл русский посол в Лондоне, князь Ливен.

— Ваше превосходительство, нынче получено известие, что султан отклонил запросы союзников и не намерен прекращать разбой в Греции. Видимо, следует отправлять эскадру.

Сенявин согласно кивнул. Это предусматривала секретная инструкция царя.

Неделю спустя Сенявин собрал флагманов и командиров кораблей отправляемой эскадры. Он вручил Гейдену наставление по обращению с нижними чинами, его обучению и воспитанию. Оно было составлено в лучших ушаковских традициях. Но Сенявина беспокоило то, что русскую эскадру вел иностранец, хотя и обрусевший. Многие из них наводили порядок палкой, не вникая в душу русского человека.

— Дальнейший переход до Архипелага эскадры, состоящей по большей части из людей неопытных, требует экзерциций и строгой дисциплины, — наставлял Сенявин. — Господа же офицеры имеют ложные правила о дисциплине. Прежде всего должно научить людей, что им делать, а потом взыскивать с них. — Сенявин повернулся к Лазареву: — Зачитайте господам командирам наставление.

— «Корабль «Азов» на Спитхедском рейде 5 августа 1827 года… — начал Лазарев вполголоса, но четко. Документ подлежал оглашению только командирам кораблей. Отправляя эскадру в отдаленные места, флотоводец по-отечески напутствовал русских офицеров: — Должно требовать с гг. офицеров, чтобы они чаще обращались со своими подчиненными, знали бы каждого из них и знали бы, что служба их не состоит только в том, чтобы командовать во время работы, но что они должны входить и в частную жизнь подчиненных… Они должны знать дух русского матроса, которому иногда спасибо — дороже всего. — Начальник штаба на мгновение остановился. — Непристойные ругательства во время работы не должны выходить из уст офицеров, а неисправности и проступки матросов наказуются по установленной военной дисциплине».

Невольно вспомнил Лазарев беседы о нижних чинах с Завалишиным, который пылко защищал матросов. Но там был молодой мичман, недавно осужденный по делу декабристов на вечную каторгу, а здесь те же истины внушал заслуженный адмирал, честь и авторитет которого среди моряков на флоте были непререкаемы…

Эскадра уходила на рассвете, когда город еще спал. Сенявин поднялся на шканцы. Один за другим снимались с якорей красавцы корабли и, проходя мимо флагмана, приветствовали его. Они шли в далекий, нелегкий поход, их ждала бухта Наварина…

Адмирал приложил руку к шляпе, выпрямился, и улыбка его напутствовала уходящих моряков. Он верил таким, как Лазарев, надеялся на таких, как Нахимов…

В них виделось ему будущее Отечества, служению которому он отдал всего себя, без остатка…

Было над чем поразмыслить уходившим в поход офицерам. Благожелательные напутствия Сенявина нашли отзвук в их сердцах. Это подтвердило и происшествие, случившееся вскоре на «Азове».

Миновав Балеарские острова, при подходе к Сицилии, эскадра попала в сильный шторм.

Ветер крепчал. На «Азове» обтягивали крюйсель штык-болтом. Внезапно налетел сильный шквал, один из матросов сорвался с рея и упал за борт. Его крики услышал находившийся в кают-компании молодой мичман Александр Домашенко. Не раздумывая, он выскочил через открытое оконце на палубу и прыгнул за борт. Вслед ему кто-то из офицеров бросил кресло. Александр Домашенко был отличным пловцом. В несколько минут он доплыл до матроса и подал ему спасительный стул. «Азов» привелся к ветру, быстро спустили шлюпку, и, налегая на весла, моряки направились к видневшимся среди волн пловцам. Когда до матроса и Домашенко оставалось пять-шесть саженей, налетел очередной шквал, и гигантская волна скрыла обоих в морской пучине.

Весь экипаж почтил память погибших. Вечером в кают-компании офицеры восхищались благородным поступком Домашенко, пришедшим на помощь товарищу. Когда наступило молчание, Нахимов, как бы выражая мысли кают-компании, произнес:

— Однако какая готовность жертвовать собой для пользы ближнего! Поступок сей, господа, заслуживает быть помещенным в историю нашего флота.

Грустно вздохнув, Лазарев одобрительно склонил голову:

— Так или иначе, подумаем вместе, как подвиг Домашенко оставить в памяти потомков навечно…

Незримые нити новых связей единили экипаж «Азова» спустя месяц в Наваринском сражении. С ходу вступив в битву, «Азов», выручая союзников-англичан, в упор расстрелял и потопил два неприятельских фрегата и еще два судна. Рядом жарким огнем полыхали подожженные турецкие фрегаты. Неприятель оставил в покое английского флагмана, обрушив весь огонь на «Азов». На верхней палубе «Азова» не успевали убирать убитых и раненых, в бортах зияли пробоины, горящий рангоут воспламенял все вокруг. Рядом с командиром баковой батареи лейтенантом Нахимовым взорвался брандскугель, и вокруг орудия заполыхала палуба. Вместе с матросами Павел Нахимов, не раздумывая, ринулся в огонь и, потушив пожар, вновь встал к орудиям. Мимо Лазарева просвистело ядро. На другом борту, на шканцах, вскрикнул лейтенант Бутенев. Лазарев стиснул зубы. Привалившись к орудийному станку, без кровинки в лице, смотрел на плечо командира шканечной батареи. Только что взмахнул он правой рукой, отдавая команду, а сейчас она, оторванная, болталась на тонком лоскуте кожи. Из обрубка во все стороны хлестала кровь. Стоявший рядом матрос сорвал с себя рубаху и замотал культю. Подбежали еще два матроса. Бутенев отстранил их здоровой рукой.