— Эти говоруны ничего не знают и не понимают, — с улыбкой поддержал собеседника Сенявин, — они похожи, как кажется мне, на глупых глухих тетеревов, бормочут с ними одинаково; как говорится, ни складу, ни ладу, с тою лишь разницею, что тетерева вредны для себя, а наши глупцы вредят много государству, их, дураков, слушают и соглашаются иногда с ними.

— Вот я нынче от этаких говорунов отдохнуть намерен, — сказал, прощаясь, Мордвинов, — годы подошли, занедужил. Собираюсь на воды поехать…

Война наконец-то закончилась, установились дружественные отношения с Англией. Жизнью сотен тысяч русских солдат была оплачена победа над Наполеоном, злейшим врагом англичан. Благодарные британцы пунктуально выполнили договор, подписанный Сенявиным и Коттоном в Лиссабоне.

На Кронштадтском рейде бросили якоря линейные корабли «Сильный» и «Мощный». За остальные корабли англичане рассчитались по самым высоким ставкам.

«Слава Богу, — прослышав об этом, размышлял Сенявин, — нынче у Траверсе не будет отговорок».

Жил он невесело, перебивался «со щей на кашу». Дочери подрастали, давно решили с Терезой дать им музыкальное образование, купили фортепьяно, арфу. Пришлось занимать деньги. «В долгах мы нынче как в шелках», — грустно шутила Тереза и сама перешивала старые платья дочерям. По улицам Сенявин обычно ходил пешком, на извозчиках тоже экономил. Но не только и не столько тяготил «недостаток в содержании себя и семейства».

Как-то забрел в канцелярию Адмиралтейств-коллегии. Писари показали кипу писем офицеров, матросов, вдов…

— Сие, ваше превосходительство, прошения служителей эскадры вашей бывшей, по денежным претензиям, задерживают до сей поры им выплаты.

Сенявин взял письма, перечитал. Вдова матроса Горева с «Ретвизана», дети матроса Назаревского с «Ярослава»… и все выпрашивают средства, по закону положенные. Упоминают и о нем.

В тот же вечер сел сочинять очередной рапорт.

Сначала напомнил о резолюции царя — теперь она не верна, все деньги и корабли возвращены. Сказал о подчиненных — «сии верные и мужественные воины, кои знали только неутомимо подвизаться и выполнять в точности повеления мои», должны получить законное. «Честь моя жестоко страдает, я соделываюсь виновником лишения собственности служителей, которых заверял, что всяк получит сполна все ему принадлежащее по силе коренного закона».

Отложив перо, задумался. Враз нахлынула горечь незаслуженных обид.

«Но теперь, — закончил он, — не без огорчения и самое имя мое служители произносить долженствуют тягостно, без всякой доумеваемой вины находиться в подобном нынешнему моему со всех сторон стесненному положению».

Прошел месяц, другой — ответа все не было. Гнетущее настроение подогревалось неустроенностью семьи.

«Это нищий, которому Россия должна миллионы, истраченные им для чести и славы Отечества…» — сказал С. Т. Аксаков.

И он решился…

Как-то погожим утром Тереза Ивановна с удивлением увидела: муж вынимает из сундуков пересыпанные нафталином парадный мундир, шляпу, регалии, чистит сапоги. Не удержалась и против обыкновения спросила:

— Далеко ли собираетесь, Дмитрий Николаевич?

Сенявин улыбнулся. Поправил награды, надел треуголку, посмотрел в зеркало.

— По делу.

Впервые за долгие месяцы нанял извозчика.

— Поезжай на Дворцовую.

Переехав Дворцовый мост, остановил извозчика и расплатился. В утренний час на улицах народу было немного — гувернантки с детьми, редкие чиновники.

Сенявин остановился напротив Адмиралтейства, подошел к Зимнему, повернулся спиной к зданию. Медленно снял треуголку, пригладил волосы и протянул шляпу перед собой. Редкие прохожие вначале не обращали внимания, и вдруг из-за угла вывернул озабоченный, куда-то спешивший чиновник и, не глядя, бросил в шляпу медяк. Пройдя несколько шагов, оглянулся и обомлел. На углу с протянутой шляпой в полной парадной форме, с орденами стоял какой-то генерал…

Спустя полчаса гулявшие по набережной женщины, столпившись, что-то шепотом обсуждали, кивая на Сенявина. Потом подошли и стали кучкой несколько мастеровых, видимо из Адмиралтейства. Солнце поднялось высоко, время шло к полудню…

Один из мастеровых, пожилой, крепко сбитый, с седой бородкой, в начищенных сапогах и аккуратно одетый, направился к адмиралу.

— Здравия желаю, вашвысокбродь!

Сенявин, не поворачивая головы, неторопливо повел глазами. «Петруха! Так и есть!» Что-то дрогнуло в нем, невольная улыбка преобразила лицо:

— Здравствуй, братец! Ты что здесь поделываешь?

Петр Родионов сдернул картуз:

— Рядом мы, в Адмиралтействе, стало быть, мастеровыми на стапелях. — Родионов замялся и, понизив голос, неожиданно спросил: — А вы-то, ваше высокбродь, зачем так-то?