Войнович пожевал губами: «Вот ты каков, не успел еще послужить, как собираешься удрать от начальника. Как-никак к нему благожелателен светлейший князь».

— Похвальное стремление, однако подождем, пожалуй, месячишко-другой. — Войнович, во-первых, желал, чтобы Сенявин помог ему осмотреться в севастопольских порядках, а во-вторых, надеялся: «Авось забудется».

Однако он плохо знал характер своего флаг-офицера, который ровно через два месяца напомнил Войновичу о данном им обещании, и тот, поразмыслив, согласился. Тем более что он был уже не волен, если бы даже и хотел поступить по-другому. Две недели назад Потемкин сам указал на Сенявина:

— Препоручи своего флаг-офицера на пакетбот «Карабут». Ныне с Константинополем сношения обретают важный смысл. Посланник наш Булгаков просил надежного офицера отыскать.

Войнович, подобострастно улыбаясь, только развел руками.

Спустя две недели «Карабут» входил в бухту Золотой Рог. Тут и там сновали большие и малые фелуки. Сенявин рассчитал так, чтобы подойти к проливу с рассветом. Когда рассеялась утренняя дымка, открылись две гряды живописных, поросших лесом холмов, а между ними узкая, иссиня-черная полоса пролива. Из густой зелени выглядывали загородные дворцы и дачи, тянулись кое-где вдоль проселков небольшие селения. Над лазурной водой лениво парили вспугнутые стаи чаек…

— Райское место, будто матушка-природа собрала здесь все сокровища для украшения, — задумчиво проговорил Сенявин.

Стоявший рядом его помощник, мичман, молча улыбнулся. Он уже трижды бывал в этих местах, но так же восторгался открывшейся панорамой. Постепенно в далеком мареве проступили смутные очертания громоздившихся один над другим холмов. У их подножия обозначился белым контуром Стамбул.

В полдень «Карабут» стал на якорь в Буюк-Даре, северной части бухты Золотой Рог, напротив посольских строений, среди которых высилось стройное здание русской миссии. Пакетбот имел одно, но весьма важное поручение — доставлять почту от русского посланника Потемкину, откуда она переправлялась в Петербург, и отвозить высочайшие инструкции полномочному представителю России при султане.

Русский посланник Яков Иванович Булгаков обрадовался новому человеку из России. За двадцать лет дипломатической службы он научился с одного взгляда оценивать людей. Сенявин пришелся ему явно по душе. За обедом он рассказывал новому знакомому о разных интригах и происках иностранных дипломатов в Стамбуле. Частенько они не ладили, но потом мирились и сходились, чтобы сообща воздействовать на Порту.

— Но при всем том, братец вы мой, — попросту говорил посланник, — вся эта шатия — и французы, и пруссаки, и англичане — цель имеет превосходную: вредить как можно больше России-матушке.

Булгакову подали тарелку с макаронами, и он предложил Сенявину:

— Попробуйте сие блюдо, токмо у нас его готовит с таинством своим любезный лекарь наш синьор Жаротти. — Он кивнул на сидевшего в торце стола смуглого человека, которого представил накануне Сенявину.

— О, это и есть тот лекарств от лихорадки, что я говорил, — несколько коверкая слова, проговорил Жаротти.

Незадолго перед уходом из Севастополя Сенявин подхватил лихорадку, и она трепала его третью неделю. Когда об этом узнал Жаротти, то посоветовал Сенявину три раза в день кушать приготовленные особым образом макароны на сливках в паштете, заверив, что лучшего лекарства против лихорадки нет. Слуга поднес большое блюдо, и Сенявин наложил себе полную тарелку макарон.

Булгаков между тем продолжал:

— Возьмите здешнего прусского агента Гаффрона, он только и втолковывает Порте мысли, что Фридрих тотчас готов заключить с ней союз, натурально, против России. А посмотрите на французов. Они готовы хоть завтра подарить Порте дюжину линейных кораблей, только бы пушки оных палили по русским берегам.

Сенявин внимательно вслушивался. Такие тонкости открывались ему впервые. К тому же аппетитные макароны вроде бы пошли впрок. Срочных депеш пока не было, и он стал, с радушного разрешения Булгакова, ежедневно обедать и ужинать в посольстве.

Через несколько дней погода испортилась, задул сильный северный ветер, который не затихал почти целый месяц.

Однажды Булгаков вышел к обеду с опозданием, несколько расстроенный:

— Получено накануне из Рагузы от тамошнего нашего консула неприятное уведомление. Два судна российских в море Средиземном схвачены силою, будто бы алжирскими корсарами. Увели их то ли в Алжир, то ли в Тунис и там с торгов замыслили продать. — Посланник пояснил, что по Кючук-Кайнарджийскому договору Турция обязана не только открыть свободный проход русским судам в Средиземное море, но и взять там под защиту русский флаг. Пираты же из Алжира и Туниса брали купеческие суда на абордаж, захватывали людей и товары. Султана они признавали как верховного главу мусульман и обычно во всем слушались.

— Вот ныне был у рейс-эфенди, в который раз добивался о сих судах известий, что с ними и кто захватил, министр только руками разводит — не ведаю, мол, ни о чем. Хитры они, бестии коварные…

Посланник подготовил депешу Потемкину, и, как только ветер переменился, «Карабут» отправился в Херсон. К удивлению Сенявина, в этот и следующий поход он уже не чувствовал приступов лихорадки и к концу кампании совсем забыл о болезни.

Осенью Войнович усиленно просил вернуть Сенявина в Севастополь. Приближался момент выезда из Петербурга императрицы в путешествие по южным областям для обозрения недавно присоединенных провинций. Поездку эту с неимоверным размахом задумал Потемкин — деньги-то из казны для него лились беспрерывным ручьем.