— Ваше превосходительство, — в который раз успокаивал адмирала Сенявин, которого тошнило от трусости своего начальника, — все катера готовы, гребцов отобрал самолично отменных. Одежда для них будет готова сегодня-завтра.

— А ты не ленись, удостоверься лишний раз, — канючил Войнович.

Сенявин собрал у Графской пристани, как ее называли с приходом Войновича, катера, разукрашенные для встречи гостей. Катер императрицы блестел позолотой и лаком, над ним натянули шелковый зеленый тент от солнца. На следующий день переодели и построили к смотру команду гребцов. Сенявин придирчиво осматривал каждого матроса. Подобранные один к одному молодцы саженного роста, усатые, загорелые — по правому борту русоволосые, по левому — чернявые. Одеты в оранжевые атласные брюки, шелковые чулки, из-под оранжевых фуфаек выглядывали белые рубашки, на головах красовались круглые шляпы с кистями и султаном из страусовых перьев.

Сенявин остановился перед старшим, загребным Александром Жаровым:

— Глядите, братцы, матушка-государыня добром служителей жалует. И вы отвечайте ей покорностью. Тем паче, упаси Бог, не словоблудить — ни-ни! — Он помахал рукой перед добродушной физиономией Жарова. — Докажите, что лучше вас нет гребцов в России. — Он весело подмигнул, вздохнул и велел боцману оставшиеся дни дать отдохнуть гребцам.

В жаркий полдень 22 мая 1787 года Екатерина со спутниками приехала в Инкерман. Еще издали, спускаясь с гор, прибывшие увидели лазурную гладь громадной бухты и застывшие на рейде корабли эскадры. У пристани, в устье Черной речки, стояли наготове катера, в парадной форме Войнович ожидал Екатерину. Милостиво подав ему руку, Екатерина легко вошла на катер. Гребцы явно пришлись ей по вкусу.

— Здравствуйте, друзья мои, — проговорила она с добродушной улыбкой. — Как далеко я ехала, чтобы только повидать вас.

Видимо, такое царское обращение пленило загребного Жарова, и он, забыв наставления Сенявина, нисколько не смутившись, ответил:

— От евдакой матушки-царицы чего не может статься.

Услышав его, Войнович побледнел и пытался сказать императрице что-то в оправдание. Но той реплика простого русского матроса понравилась. Чуть повернувшись к Войновичу и продолжая улыбаться, сказала по-французски:

— Какие ораторы твои матросы, однако…

Едва катер отвалил от пристани, корабли салютовали ему пушечными выстрелами.

С Графской пристани Екатерина прошла в шатер, раскинутый на берегу моря, и начались празднества. Когда сгустились сумерки, бомбардирское судно, стоявшее посреди бухты, открыло ураганный огонь по укрепленному городку на Северной стороне. С третьего выстрела городок загорелся, а после пятого запылали все башни и стены. Гости были поражены меткостью канониров, а Екатерина восхитилась:

— Передай благоволение наше графу Войновичу, — сказала она Потемкину, — особливо за пальбу пушечную.

— Канониров, матушка-государыня, меткой стрельбе обучал бригадир Ушаков, — уточнил светлейший князь. — Сей опытный капитан держится не токмо догм, а сам учиняет новизну в экзерцициях.

— Не он ли победитель херсонской чумы? — спросила Екатерина и, получив утвердительный ответ, закончила: — Таковые флагманы нам любы.

Путешествие царствующей особы в «полуденный край» окончательно разбередило самолюбие Порты. Не затухали ее надежды вернуть Крым, остаться полновластной властительницей Черного моря. Беспрерывные, многолетние присыпки крутой английской соли на старые раны еще больше лихорадили и возбуждали турецкого султана.

Когда Булгаков привез в Стамбул прожект своего правительства против притязаний Порты, султан велел посадить посланника в Семибашенный замок и объявил войну России [34] . Всякая война начинается с первого выстрела. Во второй русско-турецкой войне XVIII века этот выстрел произвели без объявления войны турки. Прогремел он, как ни странно, над морем.

Донесение контр-адмирала Мордвинова [35] князю Потемкину 1787 г. августа 25-го: «Девятнадцатого числа сего месяца стоявшие с восточной стороны Очакова 2 мачтовые турецкие суда и один бомбардирский, в числе 11, снялись с якоря и, перешед на западную сторону крепости против фрегата «Скорый», стали в линию, почему как оный, так бот «Битюг» легли на шпринг и приготовились к действию. 21 числа в 3 часа пополудни, как скоро лежащий в линии неприятель из пушек и мортир учинил пальбу по судам нашим, то с оных на сие ответствовано было ядрами и брандскугелями. Началось сражение, в котором с обеих сторон производился беспрерывный огонь до 6 часов, тогда фрегат «Скорый» по наступающему ночному времени, имея расстрелянную форстеньгу и некоторые повреждения в такелаже, отрубил якоря и лег под паруса, чтобы выйти из узкого прохода в Лиман; ему последовал и бот «Битюг»; когда суда наши приблизились к Очакову, то крепостные батареи начали по ним действовать, а между тем суда неприятельские, снявшись с якоря, учинили погоню; фрегат и бот, допуская оные на ружейный выстрел, дали залп из ружей и пушек, чем, повредив многие суда, принудили их отступить. При сем сражении убито на фрегате 3 человека матрос и 1 ранен; выстрелов против неприятеля сделано 587. Ядра, вынутые из фрегата, весом 26- и 30-фунтовые».

Турецкая эскадра внезапно напала на фрегат «Скорый» и бот «Битюг», стоявшие на рейде у Кинбурнской косы. Три часа одиннадцать вражеских кораблей пытались сломить непокорность русских, но так и не добились цели. Подняв паруса, «Скорый» и «Битюг» благополучно отошли к Херсону.

Двадцать пять турецких кораблей у Очакова начали блокаду гребной эскадры контр-адмирала Мордвинова в Лимане. Другая эскадра из шестнадцати вымпелов сосредоточилась в Варне. План турецких адмиралов был прост. Разбить малочисленные эскадры русских в море по частям. Сначала гребную флотилию, прикрывающую Херсон, потом эскадру в Севастополе, охраняющую Крым. Высадить после этого десант в Кинбурн и Ахтиар и вернуть потерянное.

Неутомимый в делах мирных, светлейший князь часто впадал в хандру, когда в воздухе пахло порохом. Флот только-только нарождался и хотя был боевым, но малочисленным. И все же Потемкин решился дать урок туркам.

В субботу на борт флагмана «Святая Екатерина» поднялся запыленный курьер от Потемкина. Вскрыв дрожащими пальцами пакет, Войнович никак не мог прочитать рескрипт и передал его Сенявину:

— Прочитай-ка, ты помоложе.

Пробежав скороговоркой титулы адмирала, Сенявин раздельно, нарочито громко стал читать приказание светлейшего: