Из стамбульской тюрьмы не без помощи французского посла сбежал Ломбард, появился вскоре у Потемкина и прослыл героем. А честный и храбрый Веревкин до конца дней оставался в немилости…

Сенявин первым принес в Севастополь известие о кинбурнской победе Суворова. Подробно рассказал об отваге генералов. В конце, как велел ему Потемкин, сообщил Войновичу:

— Однако генерал Суворов сетовал, светлейшему князю отписал: «Прославил бы себя Севастопольский флот! О нем слуху нет!»

Войнович молча выслушал, напыжился, словно это не о нем сказано, а когда узнал, что турецкая эскадра ушла из-под Очакова к берегам Анатолии, облегченно вздохнул и перекрестился. Натерпевшись страху при шторме, он не имел никакого желания выходить в море. Тем паче была веская отговорка — корабли изломаны.

Оно и в самом деле было так. Всю зиму мастеровые и матросы килевали корабли в Килен-бухте, чинили обшивку, шили паруса. Работы было много. Люди работали, «переменяясь на две вахты». Из Херсона везли на волах новые мачты, обделывали их и ставили на поврежденные суда.

Незаметно подошла весна. Близилось начало кампании, и все больше беспокойства проявлял Войнович. Все его действия как бы невольно затягивали процесс подготовки эскадры к выходу в море — для поиска и атаки неприятеля. Далматинец, принятый на русскую службу 25 лет назад, он делал карьеру споро, хотя особых заслуг не имел. Вспомнился другой случай. Как-то зимой пришла весть из Стамбула — там объявился Тиздель с «Марией Магдалиной». После бури, со сломанными мачтами, он оказался у Босфора и сдался в плен туркам. «Будь я на месте Тизделя, как мог бы починил мачты и паруса и атаковал турок в проливах», — подумал Сенявин. Ему хотелось обменяться с кем-нибудь мыслями, но друг его Лызлов вот уже скоро два года как уволился в отставку и уехал в деревню. «Что приносят русскому флоту пришлые иностранцы, зачем так прытко стремятся на русскую службу?» — спрашивал он себя и заключал, что привлекает их прежде всего денежная сторона. Другое, но не менее важное обстоятельство — характер русского матроса, с которым проворнее сделать карьеру. «В самом деле, — продолжал размышлять Сенявин, — где, на каком флоте найдешь более трудолюбивого, беспрекословного и стойкого, чем русский матрос? А каков он в бою? Отважен, храбр беспредельно, всегда готов пожертвовать жизнью ради товарищей и Отечества…»

Кампания 1788 года началась с невеликой операции, но неожиданно громко. В Глубокой пристани базировалась гребная флотилия, охранявшая подступы к Херсону и Николаеву. При флотилии состояла дубель-шлюпка № 2 под командой кавторанга Сакена. Несмотря на разницу в возрасте, он был верным дружком Веревкина. Оба кончали Морской кадетский корпус, понюхали пороху на Балтике, перевелись на Черное море. Частенько вместе коротали вечера в Глубокой пристани. Остро переживал Сакен неудачу своего друга. В одном был твердо уверен, о чем всегда повторял товарищам:

— Турок Андрей пошерстил знатно, не одну посудину на дно отправил. Сам в руки не дался, видимо, контужен был, в беспамятстве. Потому до крюйт-камеры не добрался.

В середине мая Сакена послали с депешей к Суворову, в Кинбурн. Там и нес он дозорную службу. Подружился с командиром Козловского полка подполковником Федором Марковым.

18 мая в Лимане под Очаковом объявилась армада Гуссейн-паши в пятьдесят с лишним вымпелов. Спустя неделю турки опоясали Кинбурн завесой из тринадцати галер.

Утром 26 мая Суворов вызвал Сакена, вручил пакет:

— Поспешай-ка, братец, в Глубокую пристань. Извести командующего о гостях турецких. Пускай готовит им подарки.

Полководец испытующе посмотрел на командира дубель-шлюпки:

— Знаю, моряки перед неприятелем не робеют, но бери и смекалкой. Их ведь, видишь, тьма, как саранча, налетела.

Сакен ответил без бравады:

— Не впервой, ваше превосходительство. Не числом, так уменьем. Наиглавнейшее — Отечество не посрамить.

— Молодец, — похвалил Суворов, — с Богом.

На пристани Сакен крикнул унтер-офицера Галича:

— После полудня идем в Глубокую пристань. Загрузи весь боевой припас. Пробань пушки, проверь фальконеты. Экипаж накорми обедом. Подготовь ялик на буксир. Часом я приду.

Забежал в Козловский полк, где хранил кое-какие вещицы. Подполковник Марков, узнав, в чем дело, затащил к себе перекусить, спросил:

— А что так генерал-аншеф торопится?

— Видишь ли, — пояснил Сакен, — он по делу опасается, как бы Гуссейн-паша внезапно не атаковал гребную флотилию. Надобно готовить корабли и самим упредить турок.

— У тебя сколько пушек-то?

— Семь стволов, десяток фальконетов, полсотни матросов. — Сакен помолчал. — Маловато, конечно, противу супостата. Ан семь бед, один ответ.

— Помилуй Бог, что так?

Сакен тяжело вздохнул:

— Море не суша, там, брат, волна и ветер судьбу подчас решают. Добро, когда попутный, в корму, а вдруг повернет на мордотык? — Сакен ухмыльнулся. — У турок-то галеры наперед быстрей дубель-шлюпки пойдут против ветра, да и по ветру на длинной дистанции настигнут.

Раскурили трубки. Марков заговорил первым:

— Однако фортуны тебе, друже, желаю…

Сакен осклабился:

— Сия дама изменчива. Однако басурманам при любом исходе задарма не дамся. Ежели что, не поминай лихом.

На пристани Галич доложил о готовности. Вид у матросов был бодрый. Гребцы сидели по банкам, разобрав весла, канониры укладывали аккуратно ядра, подносили из крюйт-камеры последние заряды.

Марков и Сакен обнялись на прощанье. Ловко перемахнув на дубель-шлюпку, Сакен скомандовал: