Отоспавшись, спустя два дня Дмитрий Сенявин покинул столицу. За эти дни Алексей Наумович дотошно расспрашивал о событиях у острова Фидониси, заставил вычертить диспозицию сражения с начала до конца. Из всех рассказов он понял, что исход схватки предопределил успех авангарда под командой Ушакова. Обрадовался: «Как же, помню сего голубоглазого крепыша. Он у меня на Донской флотилии почитай лет двадцать назад прамом командовал. Исправный был служака, со сметкою…»

На прощанье дядя сказал:

— Тебе государыня благоволила, сие похвально. Но токмо флажными сигналами воинское искусство не обретешь. Добрый клинок закалку требует. Просись у светлейшего в стычку. — Помолчав, он вдруг нахмурился: — Отец-то твой после отставки вовсе замудрил. Матушку твою покинул, живет на стороне, у молодухи.

Дмитрий вздохнул. Все это он знал из писем матери…

Длинной дорогой до Кременчуга не раз приходил на ум совет дяди. «На самом деле, — размышлял Сенявин, — в сражении мне, конечно, приходилось действовать за Войновича. Не раз на свой риск я поднимал сигнал, а потом уже докладывал адмиралу. Но в настоящую баталию с неприятелем мы-то не вступали. Все дело Ушаков решил». В душе невольно поднималась и досада на себя, и обида на Войновича. Вроде бы и табакерка с червонцами обретена не по заслугам.

Лагерь под Очаковом встретил Сенявина встревоженным шумом и суетой. Сновали ординарцы и посыльные. Куда-то волы тащили осадные орудия. В сторону крепости направлялись эскадроны драгун. Оттуда временами доносились глухие раскаты пушечной пальбы. Как объяснил адъютант князя — осада сильно затянулась. Потемкин вначале думал крепость взять без особых хлопот, достаточно, мол, запереть всех в ней. Но не получилось. Который месяц сидели турки в осажденной крепости и, кажется, не испытывали особых тягот. Со стороны Лимана под прикрытием сильного флота они беспрестанно снабжались всеми припасами, да и людей подвозили. Потемкин противился общему штурму, а Суворов настойчиво предлагал решительно брать приступом Очаков. «Одним глядением крепость не возьмешь», — дерзко сказал он на днях светлейшему, хотя тот был не в настроении.

Сенявина князь принял без проволочек. Молча, грызя ногти, прочитал письмо императрицы, вяло расспросил о столичных сплетнях, знанием которых Сенявин не мог похвалиться. Потемкин тяжело вздохнул, махнул рукой и позвал своего чиновника Василия Попова.

— Подай указ на Сенявина, — буркнул он.

Попов принес, и Потемкин передал его Сенявину: «Читай».

Сенявин зарделся. Указ объявлял о присвоении ему, Сенявину, «звания капитана второго ранга» и назначении генеральс-адъютантом главнокомандующего флота Черноморского князя Потемкина.

— Ну что, доволен? — спросил, растягивая слова, князь.

Приглядевшись за эти годы к Сенявину, он понял, что лучшего помощника по морскому делу не сыскать.

— Безмерно рад, ваше сиятельство, — ответил еще не совсем пришедший в себя Сенявин…

— Вот и превосходно, — перебил повеселевший князь, — сей же вечер и отпразднуем твое производство.

Вечером, в шатре, где собралось больше двадцати человек, Сенявин сидел рядом с князем. С другой стороны, жеманно прижимаясь к Потемкину, сидела его молоденькая размалеванная племянница. Вторую племянницу князь усадил рядом с Сенявиным.

Слыхал он не однажды о разгульных кутежах у светлейшего и прежде. Довольно скоро все захмелели. Князь вызвал певчих, и неожиданно для себя Сенявин начал удачно им подпевать. «Да ты к тому же еще и голосист, будто соловей», — удивился князь.

Видя доброе расположение князя, Сенявин собрался с духом: «Ваше сиятельство, который год я в адъютантах пробавляюсь. По мне лучше службы корабельной не сыскать».

Вокруг все примолкли, знали, что светлейший недолюбливает просьбы за столом. Однако Потемкин будто и не слыхал ничего. Глянул на Сенявина, хитро зажмурил единственное око и весело проговорил: «А ну, испеченный флота капитан второго ранга, спой нам развеселое», — махнул певчим, и застолье продолжалось как ни в чем не бывало. Закончилось оно где-то под утро.

Едва взошло солнце, Сенявина неожиданно разбудили. Князь требовал его к себе. Быстро собравшись, он чуть не бегом направился к шатру. Вошел и поразился. Потемкин, без заметных следов ночного пиршества, деловито делал пометки в бумагах.

— Ты давеча о службе корабельной пекся, — без проволочек начал он, — так помни. Я тебя взял не для прислуги, а советы мне по делам флотским сказывать, когда в том нужда будет. Морское ремесло хитро, сие я давно уразумел. Поэтому ты мне потребен. Особливо ежели в море случится плыть. — Он встал, поманил Сенявина к карте и продолжал: — А то, что в море просишься, похвально. И тут я тебе случай припас.

Все это время Сенявин не проронил ни слова. Остатки хмеля давно улетучились, и он внимательно слушал князя. Тот пожаловался, что-де турки крепко засели в Очакове и выкурить их оттуда невмочь. Из Порты все время шлют припасы и людей, лиманская флотилия слаба, да и Мордвинов не рвется в схватку. Слава Богу, Кинбурн да Херсон обороняют. Потемкин провел рукой по южному турецкому побережью Черного моря и продолжал:

— Задумал я турок напугать, от Очакова отвадить. Для сего диверсию кораблями к берегам анатолийским учинить. Смотри, — он ткнул пальцем в турецкий берег, — здесь знатные порты — Синоп, Вонна, Трапезунд. В них какие ни есть, а суда турки содержат. — Он посмотрел на Сенявина, и тот как бы продолжил его мысль: