Савелий занял одну из бесхозных изб. Мальчишки день-деньской торчали у порога временной избы Савелия, потому что помимо Савелия здесь жил собачонок: мосластый и валкий еще, но уже по-настоящему неугомонный, глупый и черноглазый.

Собачонок скулил и тыкался влажной мордой в землю подворья, ища, видно, то ли материнской добычи какой, то ли тепла ее...

Собственно, подворья, как такового, не существовало. Сгорели курятник, сараюшка, завалился и порос бурьяном погреб.

Но Савелий по четырехугольнику бывшей когда-то изгороди поделал новую - в одну слегу: вроде бы только для виду, а все-таки получился какой-никакой двор, и стало похоже на мирное довоенное время. Даже устоявшийся запах гари здесь чувствовался как будто меньше.

Савелий, опираясь на суковатый дрючок, стоял на пороге, а мальчишки топтались в нескольких шагах от него.

Были они одногодками: перед войной, сидя рядышком, за одной партой, по три класса закончили, в эвакуации - еще по два, так что можно было и рябоватого от веснушек Петьку, и совершенно белобрысого Сережку - до того белобрысого, что волосы, ресницы и брови его были гораздо белее кожи, а потому лицо его казалось даже темноватым, - обоих можно было считать уже шестиклассниками.

– Ну, что, берете?
– в который уже раз повторил Савелий.
– А то ведь некогда мне с вами да и со щенком забавляться. Жить как-то надо, работать... А там, глядишь, и в свои края потопаю...
– И Савелий оглянулся через плечо, словно бы мог видеть сквозь избу где-то там, на западе, приостановившуюся линию фронта.

– Да ведь очень много - такая цена...
– безнадежно заканючил Петька, не в силах оторвать глаз от собачонка, который был давно не щенком, но и не взрослой собакой, добавил, нервно ерзая голой пяткой то вбок от себя, то вперед: - Двадцать яиц!.. Двадцать штук!..
– изумился он уже как настоящий покупатель.
– Сейчас и пять найти - гиблое дело! Откуда они сейчас - яйца? Разве одно у кого-нибудь - и то чудом!
– И была б собака...
– нарочито небрежно поддержал друга Сережка и распахнул глаза для большей убедительности, взметнув белые как снег ресницы, брови.
– Сами сказали: щенок ведь! Ему еще расти да расти! Ему и мяса, и молока надо!.. А после фашистов - ни коров, ни кур не осталось, сами знаете.

– Ну, как хотите...
– пряча улыбку, вздохнул Савелий.
– Щенком я его назвал, потому что молод еще. А его у меня - нарасхват все время! Пока ведь шкандыбал сюда - боялся: с руками оторвут. Расхват и есть!
– неожиданно сказал он, определив тем самым раз и навсегда кличку будущего кобеля, потому что и сам Савелий и мальчишки вдруг поглядели на ребрастого собачонка уже не как на малыша или собачьего подростка, а как на сильного, крепкого пса с необычной, даже на слух прочной и потому вроде бы только ему данной от природы кличкой: Расхват.

А дядька Савелий после паузы продолжал, расчесав пятерней небольшую, но косматую, с проседью бороду:

– Кур нету, коров нету - верно говорите. Но ведь и собак - тоже нету?!
– не то сказал, не то спросил.
– Всех немцы поизвели, перебили. А собака - это, умные люди говорят, друг человека! Друг, понятно? И собаки сейчас - на вес золота!
– Опираясь на дрючок, Савелий ступил с порожка на землю и одним движением левой руки ловко поймал собачонка за передние, толстенькие, не худевшие даже от голода лапы и приподнял его на задних ногах.
– Глядите: пес из этого кобелька выйдет огромадный - бык, а не пес! На лоб глядите, на грудь, на лапы! Мне который человек отдавал его, потому как нельзя было с собой взять - в госпиталь, чуть не плакал: знающий в собаках человек!..
– внушительно, с уважением добавил Савелий, опустив Расхвата на землю, и помолчал, глядя, как тот опять зарыскал вокруг в поисках невесть чего.

Петька едва сдержался, чтобы горестно не вздохнуть при этом. Но только поглядел на Сережку, а тот - на него. Жизнь впереди теперь уже оба не представляли без Расхвата. А потому что двадцать яиц тотчас достать они явно не могли - жизни впереди у обоих не было.

– Старшина тот, который собачонка оставил мне, он и бумагу дал, где все прописано, как растить его! Это ж особая псина, а не какая-нибудь!
– продолжал дядька Савелий.
– А я у вас пришлый тут, временный... И по всем правилам, должен бы сейчас в своей деревне быть... Может, из родных дожил кто...
– Савелий тяжело вздохнул.
– Но теперь и самому бы надо выжить, чтоб свидеться...
– Он опять глянул через плечо, сквозь избу.
– А почему у вас тут задержался, чтобы подождать?
– спросил у самого себя.
– Я ить два раза проходил через эти места: как отступали - раз, как наступать начали - два... Тут меня и контузило в последний раз... А в санбате, где мне собачонок этот достался, у меня ко всему в грудях, - Савелий ткнул себя дрючком в грудь, - болесть нашли... Лучше всех лекарств, чтобы ужить, наказали: яйца мне нужны, масло, мед... А где это возьму я сейчас? Вот и товару всего, что кобелек этот... А то ж разве я б с ним расстался? Хоть за тыщу яиц - нет, хоть за целую пасеку!

Мальчишки, чтобы получше рассмотреть кобелька, присели на корточки. А тот сразу метнулся к ним, словно бы тоже уговаривая купить его или взять себе (что он мог понимать в торговле?!), сначала ткнулся носом в босую Петькину ногу, потом лизнул Сережкину ладонь, которую тот протянул к нему.

– Ишь ты!.. Есть просит...
– сочувственно сказал Петька, взглянув почему-то на хозяина.

– Просит, - согласился тот.
– И его откармливать еще надо. А потому конец свиданию, ребятки. Надо мне, как ни крути, что-то придумывать насчет пропитания... Так-то вот! Такие дела...

– Дядь Савелий...
– осторожно начал смекалистый Петька Самопряхин и приумолк, выжидая, когда Савелий, продолжавший глядеть на собачонка, обратит внимание и на них с Сережкой.

Самопряхиным Петьку прозвали по бабке. Мать его погибла, ненамного пережив отца, под бомбежкой во время эвакуации, потому жил он с бабушкой, которая, чтобы прокормить себя и внука, сутками напролет просиживала над прялкой, не отвергая ни одного заказа... Но ведь и платили люди скромно: несколько картофелин, ложка-другая подсолнечного масла, кусок хлеба...