Шрифт:
И эта сцена, вся в живом, колеблющемся свете зажженных свечей и оттого еще более экзотичная, внезапно открылась перед Эмилией фон Рентхельд, которую Элен привела к дверям гостиной. Темп танцевальной импровизации рос вместе с возбуждением; одна из девушек скинула туфельки, и скоро все девушки танцевали босиком, все откровенней и смелей отвечая на призывные движения партнеров.
— Товарищи, перестаньте! Вас могут услышать! Вспомните, где вы находитесь! — воскликнула Эмилия и услышала в ответ веселое объяснение о танцевальном эксперименте под названием «поедание экзотических фруктов».
— Но если кто-нибудь из старших товарищей увидит… — волновалась Эмилия.
Все дружно рассмеялись. Мили, считавшая себя обязанной во всех ситуациях нести ответственность, настолько растерялась, что заговорила митинговым языком низовых ячеек Гитлерюгенда:
— Это идеологическая диверсия… Вас провоцируют… Кто инициатор? Музыка отвратительна! Фюрер считает нашу молодежь обязанной… — И так далее.
Стоящая рядом Элен все это время, не отрываясь, смотрела в смущенное, страдающее лицо брата, который один не смеялся. Незаметно выйдя, Элен со всех ног понеслась к отцу и, оторвав его от разговора, упросила пойти с ней как можно скорее.
Лей вошел в гостиную, где еще плавали приглушенные звуки.
— Вот! — победоносно объявила юная интриганка, подведя отца за руку к возбужденной Эмилии. — Вот инициатор!
Лей, весело оглядев ребят, тут же быстро шагнул к Мили, чтобы поддержать ее под руку: девушка сильно побледнела, и он подумал, что она, должно быть, переусердствовала в танцах.
— Аккуратнее, друзья, — сказал он, усадив фройлейн. — Эти ритмы из другого мира и могут быть коварны. — Он улыбнулся. — Но красивы, не правда ли?!
— Да, папа, Мили очень понравилось, — громко объявила Элен, опять впившись глазами в лицо брата. — Она так хвалила музыку! Она сказала, что это прекрасно.
— Вам нравится? — снова улыбнулся Лей.
— Да, очень… — пробормотала Эмилия.
— Мили сказала, что эта музыка достойна немецкой молодежи! Что фюрер был бы рад…
Лей, резко повернувшись, пристально взглянул на дочь; потом его точно толкнуло что-то в сторону сына. И он все понял. Вальтер готов был сейчас умереть.
— Вообще-то я должен вам сказать… — начал Роберт, подавив желание отшлепать свою Ленхен, — что мы, старшие, случается, позволяем себе расслабиться. Я иногда так устаю, что на все готов, лишь бы вывести себя из этого состояния — на голову встать или начать отплясывать… африканское. Но вы молоды, вам еще рано… Я понимаю, что возмутило Эмилию. Это я виноват… — Он продолжал говорить, смягчая обстановку. Элен, стрельнув глазами в отца, поджала губы. Она так и не поняла, почему, когда через несколько минут он вышел, то даже не позвал ее с собой, словно забыл, что она стоит у двери. Ей казалось, что она-то все сделала правильно.
В это время Лея разыскивал Гесс, которому только что позвонил Гитлер. Была уже ночь, но фюрер никогда не ложился раньше двух-трех часов.
Об этом знал его бывший главный адъютант, старый боевой соратник по мировой войне Фридрих Видеман. Его Гитлер отправил в Лондон для переговоров с лордом Галифаксом [19] . Видеман знал и то, что в ночные часы ум Гитлера работает особенно продуктивно, а потому и выбрал их для своего звонка.
Гитлера сейчас сильно раздражала неопределенность в позиции Соединенных Штатов, руководимых лисой Рузвельтом, которого фюрер ненавидел. Американский президент упорно не давал своему послу в Лондоне Джозефу Кеннеди разрешения на поездку в Германию, поскольку это могло бы вызвать ненужный ему перед выборами скандал. При этом Рузвельт явно стремился получить информацию о положении в рейхе «из первых рук» и, как полагал Видеман, все же дал своему другу такое разрешение, тайно. «Одним словом, Кеннеди готов прибыть в Германию, если ему будут даны соответствующие гарантии, — сообщал Видеман. — Возможно, позже посол сможет приехать вторично, на более длительный срок, пока же секретность должна быть полная — ни Дирксена, ни Вайцзекера, ни тем более Дикхоффа [20] ни во что не посвящать!»
19
Эдуард Фридерик Вуд Галифакс, лорд (1881–1959) — министр иностранных дел Великобритании.
20
Дирксен Герберт фон (1882–1955) — германский посол в Лондоне с 1938 г.; Вайцзекер Эрнст фон (1882–1951) — статс-секретарь Министерства иностранных дел с 1938 по 1943 гг., Дикхофф Ганс Генрих (1884–1952) — посол Германии в США с 1937 по 1941 гг.
— Адольф сказал, что, подумав, решил спросить совета только у нас двоих, — сказал Гесс. — Так что…
— Постой, в июле Кеннеди всех оповестил, что хотел бы повторить «маршрут Виндзоров»! Какая же тут может быть секретность? — удивился Лей. — Не в багажнике же его привезут!
— Это не наша забота. Что скажешь по существу?
— Да кто же отказывается от таких визитов?!
Они немного прошли в глубь аллейки, на которую Роберт вышел, чтобы отдышаться после сцены, которую ему устроила глупая дочь.
— Над чем думал фюрер?! И какого совета он ждет?! — продолжал недоумевать Лей, усаживаясь на скамейку. — Ты понял?
— Он просто хочет нас помирить, — усмехнулся Рудольф.
— Да, ты извини меня, пожалуйста, — нахмурился Лей. — У меня от этой боли в голове был какой-то туман.
— Ничего, бывает.
— Я тебе так благодарен, Руди! — Лей посмотрел на залитый светом дом. — Тошно подумать, что бы тут сейчас было, если бы не ты. Помнишь Франкфурт?
— Полежать бы тебе и теперь не мешало, — заметил Гесс.
Лей не ответил. Он подумал, что едва ли даже чуткий Рудольф до конца представляет себе, какую безумную боль он испытал там, на бетонном полу заводского цеха. Но… стерпел и еще стерпит… эту кару за Марго.
— Значит, предварительную беседу с Кеннеди проводим мы с тобой, — подытожил Гесс, — а после… Эй, кто там прячется, выходи! — весело обернулся он на укрытые в лунной тени кусты. — Детвора, наверное.
— Это мои, — усмехнулся Лей, всмотревшись. — Большие уже, а ведут себя…
На аллейке обозначились Робер и Элен; мальчик крепко держал сводную сестру за руку. Рудольф, кивнув им, попрощался с Леем и пошел к дому. Роберт собрался сделать детям замечание, но вдруг заметил на щеках дочери блестящие бороздки от слез.