— К концу века переменится сознание, — заметила Юнити.

— Переменится лишь техническое оснащение и только. Тот пузатый чин не задумается передвинуть рычажок и стереть целый город одной из тех штук, что нам обещает фундаментальная наука… которую я прямо-таки задушил. —.Гитлер выразительно посмотрел на Лея. Взгляд был веселый.

— По-моему, кто-то платит штраф, — улыбнулся Гесс Юнити.

— На первый раз прощается, — сказал Адольф. — Поговорим о приятном. У меня до сих пор как будто вата в голове. Не хочется думать.

— Если не думать, но о приятном, то предмет очевиден — женщины, — снова улыбнулся Гесс.

— Говорят, принцесса Савойская… — начала Юнити. — Ах, я опять забылась! Какой там у нас штраф?

Она достала из валявшейся на полу сумочки губную помаду и написала ею на салфетке цифру сто. Гитлер на этот демарш только развел руками. В Риме он беседовал с прелестной принцессой, улыбался ей, а дипломаты раздули из этого и впрямь какую-то «политику»! Но он-то тут при чем?!

Фюрера выручил Лей. Он потрогал вилкой выложенный ему Линге на тарелку «объект», сплошь декорированный ароматическими травами и красиво увенчанный розовыми и фиолетовыми листочками с гофрированными краями, и поинтересовался: что это такое?

— Ешьте смело, Роберт, — проворчал Гитлер. — Обыкновенная свиная отбивная.

Лей взял было нож и внезапно расхохотался. Все поглядели на него вопросительно.

— Мне показалось… что это… это… — Роберт с трудом говорил через смех, — …похоже… на Мюнхенский пакт!

Все пятеро посмотрели себе в тарелки, и… маленькая столовая взорвалась от приступа отчаянного торжествующего смеха, за которым последовало еще несколько «взрывов».

Хохотали до слез, до спазмов… Линге прибежал посмотреть, что происходит, и увидел сгибающегося, полузадохнувшегося фюрера с мокрым от слез лицом, хохочущего Гесса (редкое зрелище), держащуюся за грудь леди Юнити, уголком салфетки поймавшую черную слезу, Лея с запрокинутой головой и закушенные губы фрау Гесс. Эльза одна не смеялась. Расхохотавшись вместе со всеми, она подавила в себе эту очевидную истерику, испугавшись за мужа, у которого за пятнадцать лет она ни разу не видела такого приступа.

В эти минуты в дверях появился обещанный «сюрприз» — срочно вызванный Юнити из пригорода Мюнхена.

Маргарита вместе с «ненавязчивыми» сотрудниками министерства пропаганды за две недели посетила почти все лечебницы для умалишенных и инвалидов южной и юго-восточной Германии, собирая работы для предполагаемой выставки. Часто ее сопровождал энергичный Леонардо Конти, фактически уже выполняющий обязанности начальника Имперского здравоохранения. Случайно, в разговоре, Конти сказал Маргарите, что ее поездка оказалась очень своевременной, поскольку большую часть клиник уже начали вывозить в отдаленные районы: в частности, эту, под Мюнхеном, вскоре объединят с двумя другими и вывезут в Польшу.

Рейхсдоктор, казалось, проговорился нечаянно; возможно, просто расслабился — с Маргаритой он мог себе это позволить. И на ее закономерно возникший вопрос он также без особой осторожности сообщил кое-что о «медицинских проектах», причем слово «эвтаназия» было произнесено, а понятие «расширено».

…Сейчас Маргарита стояла в дверях, глядя на закатывающуюся в креслах кампанию. Смех меняет человеческие лица, и в первый момент ей почудилось, что она видит перед собой незнакомцев. Она узнала только Эльзу, сидевшую к ней спиной.

Поздно вечером, вернувшись из театра, куда в завершение дня захотелось поехать фюреру, Маргарита сказала Роберту, что им нужно поговорить. Он собрался было попросить перенести разговор на завтра, но покорно прошел за ней в гостиную, встал у окна и закурил. Поездка по сумасшедшим домам закономерно должна была окончиться для нее вопросительным знаком, и он был к этому готов, решив отвечать спокойно и обстоятельно.

Она подошла совсем близко, но не положила руки ему на плечи, как обычно делала, и не прижалась щекой к груди, а просто смотрела своими зелеными, как у брата, глазами:

— Роберт, скажи мне только одно. Ты… знал об этом?

Он собрался удивиться: о чем? — разыграть непонимание, в конце концов хотя бы выяснить, что ей известно. Но в ее глазах он прочел запрет — тот самый «приказ», о котором он сам и писал ей. И он, сильно затянувшись и выдохнув в потолок дым, резко наклонил голову.

— А Руди?

— Не думаю… Нет!

Она больше ничего не спросила. Еще постояв с ним рядом, повернулась и молча ушла. Он, докурив, снял пиджак и галстук, расстегнул рубашку и пошел в ванную комнату, по пути увидев мельком, как она прошла в спальню, на ходу вынимая из ушей сережки. Через несколько минут она заглянула к нему спросить про ужин. Роберт ответил, что ему не хочется.

Он долго лежал в остывшей воде, вытянувшись и закрыв глаза, чувствуя, как ему трудно дышать и как еще труднее будет подняться.

Когда в постели потянувшись, он привычно положил ей на живот руку, она только судорожно вздохнула. И впервые в жизни он всем зашедшимся от боли телом ощутил «запрет» в себе и, повернувшись на живот, стиснул зубы.

Она не двигалась. И он лежал неподвижно, пережидая нестихающую боль. Первая в его жизни ночь… ожидания женщины.

4-го, днем, родители привезли из Рейхольдсгрюна двойняшек. Старшие Гессы собирались обратно в Александрию: осенью в фатерланде у Фридриха Гесса обострялись хронические болезни, и родители вынуждены были проститься с детьми и внуками до будущей весны.