— Когда мы уедем в отпуск? — спросила она Гитлера.

— Детка, мы это уже обсуждали. — Фюрер дипломатично улыбнулся на публику, точно Маргарита сказала ему приятное. — В конце октября.

— Вы знаете, что сейчас произошло?

— Да… Он сильно поранился?

— Четыре шва.

— Я прикажу нашего интенданта за ноги повесить.

— Бокал тут ни при чем. Роберт просто сдавил его слишком сильно. Вот так. — Маргарита взяла стоящий рядом с Гитлером бокал с минеральной водой и показала.

Гитлер взял у нее бокал, несколько раз, пробуя, стиснул его в ладони и пожал плечами.

— Конечно, была трещина. Вот я же давлю.

— У вас не хватает силы.

Гитлер быстро взглянул на нее, подняв брови, и прищурился. Маргарита резко отвернулась:

— А ты, Герман, смог бы?

— Легко! — воскликнул Геринг, к своему несчастью слышавший не все из их разговора. Он взял салфетку и, обхватив ею бокал, сильно сдавил. Потом, выдохнув, еще раз. Бокал хрустнул и распался.

— Салфетка помешала, — объяснил он первую неудачу. — А-а, собственно, для чего…

Он не договорил — бокал в правой руке поднапрягшегося Гитлера тоже хрустнул и раскололся.

— Убедились? — невозмутимо улыбнулась Маргарита.

Она взяла его ладонь и провела по ней пальцами.

— Видите, ничего. А у него четыре глубоких пореза. Это результат нервного возбуждения.

Гитлер глубоко вздохнул и, быстро оглядев зал, усмехнулся.

— Не думаю, детка, чтобы у Роберта нашелся здесь возбудитель более сильный, чем ты. Что же ты хочешь? Я могу приказать ему работать, но не могу запретить. Подобное уже было однажды неверно понято. Однако… хорошенький спектакль ты мне тут устроила! — Он снова быстро огляделся. — У меня такое чувство, что сейчас все начнут хрупать эти несчастные бокалы.

— Так когда же? — настаивала Маргарита.

— Детка…

— Но хотя бы после двадцать четвертого…

— После двадцать четвертого — конечно! — быстро ответил Адольф.

Маргарита встала. Она собиралась разыскать Роберта, но тут из одного кружка оживленно беседующих вышел актер Эмиль Яннингс [37] и, кашлянув, шагнул к ней. Маргарита взяла его под руку, и они пошли по залу, полуобернувшись друг к другу, давая понять, что беседа личная.

— Просто не знаю, как мне уговорить рейхсминистра Геббельса не предпринимать больше попыток вернуть Дитрих в Германию, — пожаловался Яннингс. — Он ставит себя и всех в унизительное положение.

— Если Геббельс задался целью, он все равно не свернет, — вздохнула Маргарита. — С Дитрих ведут переговоры, а после очередного отказа выливают накопившееся ведро помоев. Цель — не вернуть ее, а дискредитировать.

— Ужасно, но мне эта мысль тоже приходила в голову, — признался Яннингс.

В это время, закончив очередную обработку, Лей тоже разыскивал Грету и, увидев ее в обществе приятного ему человека, быстро провел обоих в укромное местечко — небольшой зимний сад, где стояло несколько столов с мороженым и удобные кресла.

— Вы продолжайте, продолжайте… — кивнул он, пробуя мороженое левой рукой. — Я тут с вами посижу немного, передохну.

— Мы говорили о Марлен Дитрих, — пояснил Яннингс.

— А что Дитрих?! Играет шлюх, упакованных в жидовские миллионы, да запивает наркотики коньяком. А вынь ее из упаковки, останется несчастная баба, без семьи, без родины. Без души. Маска. Манекен.

— Ты не находишь в ней шарма? — улыбнулся Яннингс.

— Шарм был в тебе, старина, когда ты душил ее в «Голубом ангеле». А в ней одна сонная фальшь.

Яннингс собирался возразить, но лишь безнадежно посмотрел на Маргариту:

— Я с вождями не умею спорить. Так иногда скажут! Сонная фальшь! И это о Марлен-то?!

— А чего с нами спорить? — Лей продолжал поглощать мороженое. — Мы все злющие… У нас скепсис, как раковая опухоль.

— А я вот мечтаю сыграть вождя, — признался Яннингс.

— Верховного? — улыбнулась Маргарита.

— О, нет! Не конкретно. Типаж.

Лей засмеялся.

— А если честно, — продолжал Яннингс, — я бы с удовольствием сыграл Роберта Лея.

— Что бы вы стали играть, Эмиль? — спросила Маргарита.

— Контрасты! Неуравновешенность. Напор! Скепсис. Боль. То, как он, сам того не желая, постоянно подает примеры. Недавнюю сцену с бокалом сыграл бы. Еще… автогонки. Как он копается в моторе с механиками, весь перепачканный машинным маслом, а через два часа танцует с герцогиней Виндзорской. Сыграл бы усталость — до истерики, напряжение на грани срыва. Любовь.

Лей отодвинул вазочку:

— Нашей почтеннейшей публике, старина, было бы полезней, если бы ты сыграл актера — немца, арийца, национальную гордость, недосягаемую мечту всех театров и киностудий мира, живущего, однако, дома, с нами, с вождями, примерно как женщина с негодяем мужем, которого еще не успел разлюбить ее обожаемый ребенок-народ. — Он встал. — Все. Нужно идти. Извини, старина. Я ведь не о ком-то конкретно, а о типаже.