— Закрой с той стороны!

Один из сидящих в углу на нарах с подковыркой предложил:

— Садись, на чем стоишь.

Другой, напирая на местный выговор, издевался:

— Откель и чей ты будешь родом?

Я не остался в долгу перед остряками и нараспев ответил насмешливой деревенской частушкой:

— Из Лебяжья буду я.

— Сосед, значит. За каким делом?

— За гущей да за мелом.

— А водки не хошь?

— Вы лучше скажите, дойка кончилась?

— Проснулся, — съехидничал лысый мужичонко, раздавая карты. — Сейчас доярки приедут.

— Коля! — обратились к банковщику охмелевшие картежники. — Твоя очередь в магазин.

Лысый поднялся с нар, пересчитал деньги и обратился ко мне:

— Поплывешь со мной?

Гонец зыбался в лодке, аж весло гнулось. Даром что не на кого смотреть: тощий — ребра видно, ткни — опрокинется в воду. А поди ж тронь! Подзадаст — и навек закаешься. Гляжу на него, откуда сила берется? Гребет и гребет без отдышки. Лодка словно летит. От одного взмаха ее на три метра выбрасывает.

— Отдохни, — говорю ему.

— Успеть надо, пока не закрыли.

— А не боишься?

— Кого?

— Утонуть можешь, ведь пьяный.

— Не таким бывал, сносило.

— До поры…

Я хотел напомнить, как несколько лет назад на этом же озере утонул Панька. Он не чета этому. Матрос и силы недюжинной. Поспорил с друзьями, что одним махом переплывет озеро. И переплыл! Осталось до берега — кот наплакал. Тут его и схватила судорога. Если бы позвал, мужики спасли. Но моряка гордость обуяла. Раз-два появился на поверхности и утонул. Я промолчал, да Николаю не до моих рассказов. Он нажимал и нажимал на весла. Ноздри раздулись: загляни — мозги увидишь. Лодка шла ходко и быстро.

Огромное же озеро! Уж на что Лебяжьевское большое, но оно и половины Прошкинского не составит. Только теперь, когда пересекли середину, село хорошо обозначилось. Вышитой варакчинкой оно сдвинулось на голый лоб берега. К нему сбегают переулки, заостряясь плотками. Их столько же, сколько и переулков. Какая-то женщина черпает воду. Она наклонилась, подцепила коромыслом ведра и стала подниматься в гору, за ней семенил, держась за подол, ребенок. Мы шли прямо на них.

Николай вдруг положил весло.

— Устал?

— Надо обождать, пока Варька не уйдет. Вторые сутки не появляюсь. Даст мне разгону.

— Боишься?

— Стыдно… Вытаскивай сиденье, помогай!

Наботевшая доска распирала борта, не выдергивалась.

Я с силой рванул и, не удержавшись, упал на корму. Лодка пошатнулась — гребец вылетел за борт. Я тут же сунул весло, но Николай судорожно хватал борт, лодка накренилась, и в нее хлестнула вода.

— Не лезь сбоку, перевернешь!

Николай, шумно булькая ногами, перебирался к корме.

— Так, так, — командовал я и, ухватив ремень, завалил мужика в лодку. Он дрожал с перепугу. Похмелье враз ободрало.

— Накаркал, — не сердясь буркнул пастух.

— Для профилактики. Как в вытрезвителе побывал.

— Хуже.

На берегу разошлись. Николай, запинаясь, побежал, я пошел заулком. В нем все равно что выбрито. Щеткой торчат остатки крапивы, лебеды и полыни. От свежей кошенины кое-где попадали вялые листья репейника и клочки вялой травы. Вдоль прясла тянулись продавленные следы тележных колес. В конце переулка проскрипело несколько груженых подвод. Шли они с Гладченской дороги. На возах сидели ребята. Они махали плетками, покрикивали на лошадей. Кони и не думали прибавлять шаг. Как шли, так и шли, зыбая мордами. Лязгая, на центральную улицу выходил гусеничник. За ним моталась из стороны в сторону прицепная тележка. Ее так кидало, что она легко могла зацепить прясло или угол дома. Возле крытого пластами пятистенка трактор резко повернул вправо, прицеп по инерции проскочил прямо и врезался в угол дома. Враз тряхнуло, затрещало, крыша повисла, из пластов вылетело облако пыли. От трактора метнулась в черный проем фигура.

— Ой-ой, нечистая сила! — донеслось из дома.

— Быстрей, быстрей. Придавит!

Облако рассеялось. У фасада валялась груда простеночных коротышей, косяки, раздавленные рамы. За ними валялся стол, вода из опрокинутого самовара обливала лежащую на полу женщину.

Я бросился на выручку. Женщина била локтями и по-сумасшедшему кричала:

— Бегите, всех перевешают!

— Пойдем, Стюра, — уговаривал женщину механизатор.

Та еще сильней билась о пол, хваталась одной рукой за ножку толстой деревянной лавки, другой лихорадочно крестилась.

— Помилуй меня, господи! Спаси меня, грешную.

Сзади что-то грохнуло. Мы схватили женщину, потянули ее на себя. Руки у Стюры не расцеплялись. Так и вытащили ее вместе с лавкой.

Остатки крыши с грохотом обрушились. Стюра зажмурилась.

— Хари поганые, уходите!

— Не узнаешь! Опомнись! — кричал тракторист.

Я переводил взгляд то на пострадавшую, то на мужика.

— С ней и раньше такое было. Выскочит в нижнем белье и кричит: «Ловите их, гадов, душите супостатов!» В это время к ней не подходи, бесполезно: чем попадя ударит.