Шрифт:
– Ну ладно, до встречи!..
– Ну ладно!
Только отошла парочка молодых супругов, как подскочил Игорёк и потащил Костю и Таню танцевать. Все шестеро вновь собрались вместе, причём Лёша "успел пропустить с бывшими одноклассниками", отчего он всё время танцевал, отклоняясь на правый бок, словно залил спиртное только на одну сторону организма, и Света ежеминутно возвращала своего кавалера в положение, перпендикулярное земле. Однако развеселиться компания не успела. Сначала Игорёк психовал, оттого что кто-нибудь толкал его или их девчонок в спину, и только праздничная атмосфера удерживала парня от желания подраться. Лёша всё время нарушал единство круга. Когда же они поставили девушек в середину, защищая от размахивающих руками соседей, музыка вдруг оборвалась. Вместо песен из угла, оборудованного под эстраду, донеслись чьи-то нервные крики.
– Шнырь что ли в...ся?
– сказал Игорь и подвинулся вместе с другими ближе к магнитофонам.
– ...Да ты сама пьяная, кобыла без хомута!
– истошно заорал Шныряев, словно ему нужно было перекричать музыку и шум танцующих.
– Я сейчас милицию вызову!
– отвечал хотя и громкий, но неуверенный женский голос.
– Вызывай! Вызывай!
200
Костя мог видеть ругающихся, встав за спиной Игорька. Тот и прокомментировал происходящее6
– Чем-то Липина, завклубом, обидела местного психа. Он у нас периодически борется за права угнетённых. Можно вынести его в сугроб, но, наверное, уже пора идти встречать Новый год.
Игорь вышел из толпы, сгрудившейся вокруг "эстрады", Костя задержался.
– Я за свои пью! Понятно тебе?! Понятно?!
– кричал Шныряев, уже доведя себя до истерики и брызгая во все стороны ядовитой слюной злобы.
– Понятно! Ты мне не тыкай. Я тебе в матери гожусь.
– Да на ... мне такая мать! Поняла?!
– Ну-ка перестань материться! Выходи из клуба. Успокоишься, тогда вернёшься. Иначе прекращу танцы вообще.
– Прекратишь?! Да?! Прекратишь?! Народу отдохнуть нельзя?! Сегодня праздник! Такое раз в год бывает! Поняла?!
– Я-то поняла. Зачем ты в магнитофон полез, плёнки запутал? Без тебя справимся.
– А я тебе говорю: сегодня праздник! Людям надо отдохнуть! Это ты можешь понять?!.
И так далее. Трое или четверо уговаривали Шныряева прекратить скандал, кто-то убеждал Липину, что "на дураков лучше не обращать внимания", большинство же, понаблюдав пару минут импровизированный предновогодний концерт, кружками вело беседы о своём, пользуясь паузой.
Костя с трудом протиснулся к выходу, уверенный, что его компания уже на улице. Но в коридоре его неожиданно остановила странная личность скорее женского пола. Личность была в мужском полушубке искусственного меха, в спортивных плащевых брюках, енотовой ушанке и говорила басом.
– Ты Аксентьев? Учитель?
– Да. А что?
– Щас... Валя! Иди сюда! Здесь этот...учитель!
201
Из толпы рядом, в которой большей частью стояли подростки, хохотавшие. Насколько мог видеть Костя, с местного дурачка Гаврилы, сильно пьяного, подошла женщина лет сорока пяти, маленькая, блёклая, одетая во что-то чёрное и неопределённое.
– А, это он?!
– довольно наглым тоном спросила она подругу, показывая непрямым обращением свою неприязнь.
– Он, - подтвердила та таким тонов, будто Костя попался в капкан.
Он почувствовал, как праздничное настроение вытесняется раздражением, тем более, что в первой даме признал Машку Гавриленко, но постарался сдержаться.
– Ты зачем Генку хочешь посадить?
– спросила маленькая женщина.
– Какого Генку?.. А этого... Ну, во-первых, я никого садить не собираюсь. Наоборот, у него были такие намерения. А во-вторых, этого маньяка стоило бы куда-нибудь засадить, чтоб девчонки могли спокойно ходить по улицам...
– Значит, посадишь, да?! Ты тут приехал в деревню, а он уже, знаешь, сколько здесь живёт?! А ты его в зону?!.
– Кто сказал: в зону? Я только говорю, что такая мразь недостойна ходить по земле...
– А ты достойный, что ли, да?!
– Да, - твёрдо ответил Костя, чтобы прекратить переходящие уже в крик реплики собеседницы.
Та, действительно, замолчала, задохнувшись кашлем, зато подхватила скандал Машка.
– Ты же учитель! Как ты будешь учить детей, если человека посадишь?!
Костя почувствовал ударившую в лицо краску. На них смотрели. Мимо постоянно проходили люди и косились, привлечённые громкими голосами женщин. Он не знал, как выйти из ситуации, потому что говорить было бесполезно: его слов не воспринимали.
Снова ринулась в бой дама в чёрном.
– Да ты кто такой?! А?! Оставь его в покое! Понял?!
202
Началось самое неприятное: знаменитое русское пьяное ненападение. Та, что в чёрном, бросалась, заводя себя истерическими криками, а та, что в мужском, удерживала её. Первая кричала: "Пусти меня!" Вторая не пускала, потому что если бы пустила, та всё равно не напала бы, ибо рвалась в бой только потому, что её держали. Даже собаки переняли от людей эту форму нападения: они гонятся за машиной, намереваясь разорвать её в клочья, но до тех пор, пока машина не остановится.