В комнате слышно тиканье часов в тишине высшей пробы. Амелия ожидает всхлипа, прикрыв глаза. но не слышит его, наоборот, дыхание сводной кузины выравнивается, и она берёт себя в руки, продолжая:

– Да, так и есть. Может быть, я влюблена. Может быть, я схожу с ума от этого.
– её голос крепнет, становится увереннее.
– И есть вероятность, что я никогда не забуду это чувство. И чуть большая что не почувствую ничего сильнее, чем это тепло в груди при мыслях о нём. Я не знаю. Я знаю другое - не хочу думать обо всех этих "может быть", "возможно" и "есть вероятность". Я хочу быть рядом - на расстоянии взгляда. Вздоха. Тепла. Везде, где только смогу, потому что...
– голос снова срывается и Габи хватает воздух, словно после долгих рыданий, замолкает, переводя дыхание, но договаривает, - потому что я совершенно уверена в том, что это нечто большее. Желание видеть его счастливым, и не имеет значения с кем и когда. Так что да, может быть я и впрямь глупо влюбилась в него. Может так оно и есть, но мои чувства к нему не становятся меньше или менее искренней.

Лживые уверения в том, что всё будет хорошо застревают в глотке, и вместо них, всё что может сказать Амелия, это:

– Тебе будет больно. Ты будешь страдать, и это кончится отвратительно.

'Не важно, какому дурачку ты решила вручить своё сердце и как он добр к тебе - пока есть Лия, ты будешь страдать. А уж стоит ей об этом узнать...', - в голове мгновенно проявляются старые воспоминания о собственном унижении, ничуть не потускневшие за эти годы.

– Я знаю, - просто отвечает Габи, пожимая плечами и улыбаясь беззащитно.

– Не дай сестре узнать об этом, - с трудом выдавливает из себя Амелия, стряхивая болезненные воспоминания.

Пока есть Лия, все они будут страдать. Лия, которую она создала сама. Лия, которую она сама разрушила.

Чувство вины душит, вгрызается привычно острыми зубами в её плоть и душу. Воспоминания становятся мучительными, особенно в свете того, что у неё не нашлось лжи, чтобы утешить свою единственную подругу.

– Я знаю, что могу доверить тебе это, - мягко замечает Габи, - и ты поймёшь правильно.

Слова пузырятся и янтарём застывают в глотке, запирая дыхание вязкостью многолетней смолы.

Перед глазами Амелии археологи откапывают слипшиеся слова, рассматривают их под лупой, и с гордостью и, одновременно печалью ставят их на полочку тех, которые Амелия не сказала.

Самые важные слова в её жизни.

'Всё будет хорошо.'

'Я уже прошла через это.'

'Тебе не нужно знать почему ты в опасности.'

Габи садится напротив и смотрит на Амелию с необыкновенной для неё решимостью.

– Расскажи мне, что произошло.

Габриэль.

Ожидание - не добродетель, Габи знает точно. Можно и не смотреть на то, как кузина, чьего рассказа она ждала так долго, пытается переступить через то, что мешает ей открыть рот, и сказать, наконец, правду. Страх, гордость, стыд? Или иная сила связывает ей челюсти вязкой ложью?

– Это не имеет значения, - Амелия опускает глаза на миг, а в следующий смотрит с вызовом.

– Имеет. Это мучает тебя. Я хочу помочь.
– честность делает людей беззащитными, а Габи не собирается увиливать или скрывать свои мотивы.
– Моё отношение к тебе не изменится, когда я узнаю правду, как и твоё, когда я рассказала тебе свою тайну, верно?

Амелия морщится, втягивая воздух через нос и это немного задевает, но она кивает.

– Я не шучу, - добавляет Габи твёрже.

Невозможно напитать своей уверенностью другого человека, но вполне можно показать ему собственную сопричастность. Самое важное - не отступать, у Габи всегда были проблемы.

'Не сейчас', - думает она отстранённо, - 'это самое важное - собрать все кусочки истории, которая не была рассказана, и понять истоки всего. В конце концов, никто не рождается злодеем, верно?'.

Пустой взгляд скользит по раскрытым ладоням, пока кузина размышляет.

'Чувствуешь ли ты себя виноватой, или тебе просто страшно возвращаться в те времена даже мысленно?', - гадает Габи, но не раскрывает рта, предвосхищая вердикт.

Молчание густеет, звенит от ожидания, когда она уже набирает в грудь воздуха, и разрывается безучастностью голоса:

– Жила была девочка...
– Амелия собирается с мыслями так долго, что Габи решает, что она и не думает продолжать, и подталкивает кузину мягко напоминая:

– Девочка?

– Если ты хочешь услышать правду, не перебивай, - Амелия отвечает с явной враждебностью, и она пугает, но Габи изображает застёгнутую молнию на губах и смотрит выжидательно.

Да, Амелия говорила, что врёт достаточно часто, особенно на болезненные темы - это защитный механизм, призванный оберегать ранимость, догадывается Габи.

За время пребывания в пансионе ей довелось услышать несколько вариаций на тему того, чем знамениты сёстры Фрейзер, которые были разнообразны, но все сходились на чудовищной жестокости и том, что были неимоверно далеки от правды. И всё же, не смотря на то, что прошло столько времени с тех самых пор, когда сёстры Фрейзер поступили в эту закрытую школу-интернат, то и дело кто-нибудь да судачит о том, что же стало причиной разлада в их семье, откуда у Лии Фрейзер на щеке уродливый шрам от ожога и почему при малейшем столкновении их интересов в кружках, на соревнованиях, или ещё где-то, Лия берёт главенство, унижая сестру.