Сон никак не идёт, и с детских лет преследующая его бессонница отыгрывается особенно жестоко именно в такие, погожие, холодные ночи, заставляя доставать из памяти всё то, что было далеко и глубоко сокрыто. Уилл бросает взгляд на комод, где со времени каникул припрятана фляжка с бренди, и подумывает опустошить её, но завтра уроки, а алкоголь ничуть не поможет ему уснуть, так зачем усугублять?

Вместо этого он поднимается из кресла, и, окинув комнату бессмысленным взглядом, словно силясь сосредоточится, решает, что раз уж эта ночь безнадёжно испорчена, то можно и выпить кофе. Турка, банка с плотно прилегающей крышкой и хранящая внутри невероятный запах, походная газовая плита - ритуал помогает ему обуздать это состояние, между сном и явью, лишённое концентрации целиком и полностью.

Движения выверенные и отточенные, в них не ни тени расхлябанности - отец такого не поощрял. Да, отец... Этого человека было невозможно выбить из колеи, настолько твердо он стоял на ногах. Единственное событие, что смогло подкосить его - смерть жены и не родившейся дочери в утробе. О том, что пошло не так, и врачи не сумели её спасти, им не было суждено узнать. Да, тогда-то отец изменился.

Не особенно мягкий, предпочитающий прагматизм бесполезным проявлениям любви - таков был этот человек, но Уилл знал, что отец с теплом относится к нему, находя в сыне поддержку и опору. Тогда он в очередной раз убедился в этом: надломленный родитель часто обнимал его, уставившись в одну точку.

Под пальцами чувствуется зарождение первых пузырей во вскипевшей воде, и запах кофе набирает силу, а Уилл убавляет огонь, и даёт ему небольшой отдых, прежде чем снова устроить его на плите.

Можно ли связать то время, и запои отца через несколько лет, с тем что он не уберёг какую-то другую беременную женщину на своей работе?

Возможно. Шестнадцать лет назад... Что было в доме Фрейзер шестнадцать лет назад, что глава их семьи внёс столь странный пункт в своё завещание незадолго до гибели, о которой писали все газеты? Какие могли быть у него дела с обычным телохранителем? И при чём тут помолвка его сына?

Уилл уверен, там должно быть что-то совсем нечистое, чтобы так манипулировать будущим своих детей. Сам бы на подобное не пошёл, как и не согласился бы брать работу связанную с риском для здоровья, если бы у него была семья, ведь он никому бы не пожелал жизни в приюте.

Одна мысль цепляется за другую, и, выливая бережно тонкой струйкой кофе в фарфоровую белоснежную кружку, Уилл чувствует, как трясутся его руки. Он был слишком горд, чтобы найти общий язык с другими приютскими, слишком самоуверен, слишком чужд их миру.

Костяшки пальцев на правой руке начинают болезненно ныть, каждый раз, когда он вспоминает приют. Эти безжалостные драки, пока воспитатели не растащат в разные стороны, что удавалось далеко не всегда. Бились яростно, запальчиво, обучаясь искусству давать сдачи во драке, временами припоминая приёмы, которые показывал ему отец - таким было его недолгое детство в приюте. Хуже всего то, что в моменты, пока он не сцеплялся с каким-нибудь другим безумцем, он не чувствовал ничего. Словно душа в миг атрофировалась, умерла, оставляя его равнодушной оболочкой, которую только вид и вкус крови мог заставить почувствовать себя чем-то большим, чем кусок мяса нашпигованным костями.

Много лет спустя, когда в университете он проникался каким-нибудь изучаемым произведением с красочными драками, то никак не удавалось согнать фантомную боль с разбитых когда-то костяшек, которые тут же начинали ныть.

Руку приятно греет тепло от кружки с кофе, пока устроившись в кресле Уилл листает очередное 'обязательное к прочтению' учебное пособие, а его глаза застилают воспоминания, чёткой линией разделённые на 'до' и 'после'.

Стоило только податься на улицу, и там и тогда впервые по-настоящему испугаться себя, стоя среди людей, которые хотели забрать у него кошелёк или телефон, а вместо этого предлагали собственное имущество, просто чтобы он остановился. Впервые за всё время появилось хоть какое-то чувство, и сразу такое яркое в безжизненной пустыне его души - упоение дракой и жажда крови - своей или чужой - и был готовность на всё ради этого.

...сбитые костяшки даже не саднят, пока он в запале колошматит одного из тех трёх придурков, решивших что у него может водиться наличность и бесполезная мобила. Желание слышать треск костей застилает благоразумие и рассудок, и он бьёт снова и снова, даже не ощущая того, как улыбается.

– Ох, а ты силён, - замечает голос сзади, и Уилл разворачивается на готове на голых рефлексах, посылая кулак в корпус нежданного визитёра, зашедшего со спины, но незнакомец ловко уворачивается.

– Тише, тише, парень, угомонись!
– выставленные вперёд раскрытые ладони не останавливают его, и он продолжает атаковать, пока не натыкается на блок.

Осознание обрушивается на него погребающей под собой лавиной - он хотел изувечить трёх грабителей, но напал на парня, который был совсем не причём. Гадливость - вот единственное, что прокатывается после испарившейся горячки, но и она угасает слишком быстро, снова равняя его по эмоциональности с камнем. Он замер, застыл в одной позе, и незнакомец, оценив ущерб, что-то сказал валяющимся и скулящим парням, сделал звонок и положив руку на плечо повёл за собой в паб...

Да, тепло чужой ладони вот и всё, что осталось из того вечера в голове. Тогда он ещё не знал, что Маркус будет первым его другом и, пожалуй, единственным человеком, который не испугается. И единственным человеком, способным остановить.