— Ты что, заболел? — спросил у него Максим.

Сурик недовольно нахмурился, посмотрел на него как на недоумка и снисходительно ответил:

— Я что, дурак, что ли? В десантуру заберут — там вздохнуть не дадут, загоняют до смерти. И в Афган их отправляют регулярно. Не знаю, как ты, а я еще жить хочу!

В следующий раз, когда приехал толстый, лоснящийся, как отъевшийся кот, прапорщик из службы обеспечения ракетной части, Сурик вышел вперед из строя и поведал, что проучился два курса в кулинарном техникуме и почти год проработал в кафе, умеет готовить все блюда русской и армянской кухни. Прапор одобрительно покивал, и Сурик пошел собирать вещи. Так и прослужил два года поваром…

А Максим — остался. Невелик же оказался спрос в армии на студентов-историков! На сборном пункте он провел почти два месяца, изнывая от жары и скуки. Хотелось, чтобы это бесцельное сидение кончилось поскорее. Максим даже обрадовался, когда на раздолбанном запыленном «Урале», который будто только что свернул с фронтовой дороги, приехал мрачный сержант-сверхсрочник и забрал их, оставшихся.

Оказалось, что радовался он совершенно зря. Мотострелковая часть в горной Шемахе, где он в конце концов оказался, была местом отнюдь не райским.

Сначала всех постригли наголо. Максим так и не понял — зачем. Разве что со вшивостью боролись… Скорее всего, настоящая цель была совсем иная — обезличить, сделать всех одинаковыми. Он знал, конечно, что так и будет, но, когда зажужжала машинка и он увидел, как волосы падают на пол, стало как-то не по себе. Было в этом что-то от монашеского пострижения, словно вместе с волосами терял он нечто важное… Свободу, наверное, право жить «как себе любо» и распоряжаться своей жизнью.

Часть оказалась укомплектована в основном выходцами из национальных республик. Только здесь Максим впервые убедился воочию, что «союз нерушимый республик свободных» представляет собой отнюдь не монолитную силу, а клубок неразрешимых противоречий.

Тихие, молчаливо-упорные, немного угрюмые латыши и литовцы сторонились остальных, узбеки часами лопотали на своем непонятном языке, усевшись в кружок, а уж если заведется в роте хоть один чечен или дагестанец — все, пиши пропало. Даже офицеры не всегда отваживались связываться с ними.

Максим чувствовал себя так, словно попал в иной мир, живущий по своим, непонятным законам. В день присяги оказалось, что внятно произнести не бог весть какой мудреный текст в своей роте способен он один. Остальные либо плохо понимали по-русски, либо вообще читали по складам, что было особенно дико и странно. Максим привык думать, что неграмотность в СССР победили сразу после Гражданской войны, а вот поди ж ты…

Он стоял перед строем, держа в руках красную папку с вытесненным золотом гербом, и читал с выражением — совсем как в четвертом классе, когда их принимали в пионеры:

— Я, Максим Сабуров, вступая в ряды Вооруженных сил Союза Советских Социалистических Республик, перед лицом своих товарищей торжественно клянусь…

Дальше шло что-то вроде «быть честным, верным, мужественным и защищать советскую Родину до последнего вздоха». Словом, стать идеалом человека, который в природе, как известно, практически не встречается.

— Мужественно выносить все тяготы и лишения воинской службы…

Именно на эту фразу будут потом особенно напирать отцы-командиры, когда в горном учебном центре зимой, в морозы вдруг выдадут летнее обмундирование (а зимнее, добротное, оставят для парада), сухой паек будут выдавать через два дня на третий или питьевую воду привезут такую, что смотреть страшно на эту мутно-желтую гадость, а не то что пить. Но пили, а куда денешься? Помнится, тогда еще многие желтухой заболели… Зато на все жалобы будет один ответ — помнишь, мол, про тяготы и лишения? Вот и неси, раз присягу принимал!

— И если я нарушу эту священную клятву, пусть меня постигнет суровая кара…

В этом месте Максим почувствовал, как его разбирает совершенно неприличный смех. Хотелось добавить из сказки Андерсена: «И ты превратишься в морскую пену». Ему стоило немалого труда справиться с собой, чтобы не испортить торжественность момента.

И это еще цветочки! Для соседней роты, где мало-мальски грамотных солдат не нашлось вовсе, текст присяги пустили в записи на пластинке, а будущие «защитники Отечества» даже повторить толком не могли, только мычали в нужных местах вразнобой.

А дальше — потянулись армейские будни.

Жизнь в казарме оказалась чем-то вроде Существования в коммунальной квартире, многократно усиленным теснотой и общей нелепостью армейского бытия. Вечно кто-нибудь искал место, куда повесить только что выстиранные портянки, кто-то начищал медную бляху на ремне темно-зеленой, противно пахнущей пастой ГОИ (таджик Юрмаматов однажды перепутал ее с насом [6] , и крику было на всю казарму), а кто-то писал письмо домой, примостившись на уголке тумбочки, пытаясь хоть ненадолго сосредоточиться…