А если еще прибавить бесконечные наряды, занятия строевой подготовкой, ночные тревоги — то получается совсем кисло. Оставалось только чувство бесконечной усталости, раздражения да желание дотянуть свой срок любой ценой, не сорваться, как Янис Ручис — тихий, неразговорчивый, словно в глубь себя устремленный латыш, который вдруг ударился в бега за полгода до дембеля и получил два года дисбата, или Лешка Сурков, ставший инвалидом после того, как старослужащие, «деды», как их называют в армии, заподозрили парня в краже денег из тумбочки. Дело тогда замяли, но Максим навсегда запомнил, как уносили его в санчасть, полуживого, как моталась голова на тонкой мальчишеской шее и кровь стекала струйкой от угла рта…

Случалось иногда и похуже. Не проходило ни разу учений, чтобы кто-нибудь не погиб или не покалечился серьезно. Командование относилось к этому философски — что поделаешь, норма потерь! Главное, чтобы не превышали они кем-то установленную цифру в два процента.

Однажды произошел и вовсе вопиющий случай — минометчики попали по своим, так полвзвода в клочья разнесло. Солдата-вычислителя, допустившего ошибку, отдали под трибунал, но ведь погибшим от этого не легче…

Среди офицеров, особенно молодых, попадались, конечно, честные и грамотные люди, но через несколько лет службы эти качества почти всегда сходили на нет. Скука, повальное пьянство и та ужасная, почти немотивированная жестокость, которая неизбежно просыпается в человеке, получившем волею судеб почти неограниченную власть над себе подобными, быстро снимают тонкий слой цивилизации и культуры, моральных принципов, доброты и благородства, обнаруживая под ними сущность, достойную павиана.

К примеру, капитан Сырокомля — огромный верзила, с низким сужающимся кверху лбом неандертальца, славился тем, что не раздумывая пускал в ход кулаки. Его даже нарочно переводили из роты в роту «для поддержания порядка и дисциплины». У него всегда можно было получить по морде просто так, без всякого повода… За рукоприкладство «с тяжелыми последствиями» (одному солдату сломал нос, другому — разбил барабанную перепонку) его разжаловали из майоров в капитаны, но привычек своих Сырокомля все равно не бросил. Как горько шутили в полку, «до лейтехи дослужится — совсем озвереет!».

Как-то Максим слышал, как он поучал молодого лейтенанта, недавно присланного из училища:

— С личным составом иначе нельзя. Если с утра некоторым не надавать для острастки, вечером патруль из самоволки приведет!

И лейтенант, у которого на лице еще рос юношеский пух, а большие синие глаза почти по-детски светло и ясно смотрели на мир, покорно кивал, усваивая науку… Глядишь — через пару лет станет таким же Сырокомлей.

Но смелым капитан мог быть только с солдатами, что обязаны были стоять по стойке «смирно», даже когда их бьют по лицу, не смея руку поднять, чтобы защититься. Как-то начальник политотдела, которому донесли, что по пьянке Сырокомля рассказывает анекдоты не только похабные, заставил его ползти через осеннюю грязь, прямо по полю, и все замерли — поползет или нет? Ничего, пополз, и за все два года службы не было для многих слаще мига, чем тот, когда грозный начальник выглядел мокрым и жалким.

Так что — уж какой там священный долг…

Чем только не доводилось заниматься на службе Максиму: строить санаторий для командного состава, перебирать сапоги на складе (их надо было раскладывать по размерам, и потом эти сапоги еще долго снились ему во сне), ездить в сопровождении грузов на танковый завод, печатать шаг на парадах и салютовать холостыми патронами на похоронах генерала, скончавшегося в счастливом возрасте восьмидесяти четырех лет… да мало ли еще чего! Пожалуй, только полет в брюхе экраноплана — удивительной машины, способной летать и над водой, и над землей, и над болотистой местностью, запомнился как яркое, интересное и захватывающее приключение.

Недавно сконструированный и строго засекреченный агрегат тогда только-только опробовали, выясняя его годность к применению в боевых условиях. Их часть выехала на учения, жили в палатках прямо на пустынном берегу Каспийского моря, и Максим запомнил навсегда, как ранним утром прямо на них с гулом и ревом неслось сверкающее облако брызг, искрящееся всеми цветами радуги в лучах восходящего солнца. Только потом, когда диковинный аппарат оказался совсем близко, можно стало различить блестящую алюминиевую обшивку. Из многочисленных турбин, расположенных на носу, над крыльями вырывалось пламя, и сам экраноплан напоминал то ли помесь самолета с птеродактилем, то ли корабль инопланетных пришельцев.

Зрелище было и красивое, и страшное одновременно. Вот так, наверное, боги спускались на землю! — мелькнуло в голове у Максима. Много позже он специально нашел в Интернете изображение этой чудо-машины, сделанное американцами со спутника, и снова подивился ее красоте и мощи.

Жаль только, что любое достижение человеческой мысли немедленно находит себе применение в военной области. Какой-нибудь чудак изобретатель может придумать хоть вечный двигатель, хоть лекарство от рака, хоть машину времени, а потом будет годами обивать пороги, пытаясь найти средства на внедрение своего детища… До тех пор, пока им не заинтересуются люди в погонах и не придумают, как бы использовать для уничтожения себе подобных.

Все эти мысли придут потом… А тогда, совсем как у ребенка, было только предвкушение чего-то опасного, но интересного — словно речь шла об американских горках в парке культуры. Правда, забираться в люк солдатам было нелегко — надо было пройти по мокрому и скользкому крылу, балансируя, словно цирковые эквилибристы. Внутри экраноплан был похож на трубу — гладкую и пустую. Сидели на полу, держались за канаты, протянутые поперек фюзеляжа. Прямо перед глазами у Максима оказался иллюминатор — большой, круглый, гораздо больше, чем в самолете… Видно было, как пламя вырывается из сопла, и от этого тоже было страшновато.