Мама и сын, вдвоем воровали на магазинах сети Мэйси. Потом скидывали краденное по-дешевке, как водится у больных людей, мчались за порохом. Их поймали и мама грузанулась за все тяжкие. Я схватил ручку и начал строчить на обороте какой-то ментовской прокламации. Серега уже привык к моим шизо-выходкам, когда я в середине разговора на полуслове вдруг вскакивал и начинал строчить одному мне понятные закорючки на обороте чьих-то чеков за тюремный онлайн магазин. Серега задумчиво произнес:

— Кажись я его маму знаю. Ага. Точна. Галинка это. Ага. Мужа у ней депортировали. Ага. Она. И подругу ее знаю. Йоб ее как то.

— Кого йоб? Маму? — я спросил с ужасом, в голове обозначилось дурное словечко «мазафака».

— Не. Не маму — подругу ея. — Владку Тубасову.

— Красивая она?

— Хто? Владка?

— Не — я немного смутился — Мама Максима, красивая?

— Хорошенькая. Вон как Макся — кудрявенькая такая, шустрая.

— А Макся хорошенький? — спросил я с подколом.

Серега спохватился, что зашел в опасные в тюрьме гомодебри и поперхнулся кофием.

— Да я всех на Парме знаю. И меня все знают.

Парма, Парма! Вверху в небесной глубине, дрожит жаворонок, и серебряные песни летят по воздушным ступеням на землю, да изредка крик чайки или звонкий голос перепела отдается по хайвею. Лениво и бездумно стоят подоблачные дубы, золоченые маковки церквей и ослепительные удары солнечных лучей зажигают в них. Изумруды, топазы, яхонты насекомых сыплются над пестрыми украинскими огородами, полными подсолнухов.

Серые стога сена и располагаются у гаражей с припаркованными хондами. Нагнулись от тяжести плодов широкие ветви черешен, слив, яблонь, груш. Как полна сладострастия Парма! Молитвенный перезвон православных и католических церквей, магазинчики и колбасные лавки как в старом Львове, пекарни, цырульни, баптисты и пятидесятники, автомастерские и дантисты, тракисты и аптекари — и все всё друг про дружку знают.

Кто-то кого-то обязательно йоб, не учитывая факта что это может чья-то мама или папа. Парма это одновременно и державность и местечковость — как большая Украина.

Поэтому и поселился я в Олд Бруклине, а не в Парме. Рядышком — через шоссе. Малиновый звон колоколов утром слышу, а сплетни уже нет. От того плохо перенес 2014 год. Не знал как реагировать на Крым. Чётко знал, что он наш, но что бы вот так демонстративно отжимать сразу после майдана? Ведь можно было чиста по-мерикански — купить с потрохами.

Не то что мне кто-то угрожал. Просто Парма не поняла бы, не встань я в украинский бок. И только сейчас — уже во второй тюряге за один первый трампов год, злой от беспредела, удивленный как падают за пару месяцев двухсолетние демократии, я признался себе, что весь блеск и прелесть украинской революции, которую я встретил с распростертыми объятиями в результате оказалась обычной американской телевизионной разводкой очередной банановой республики.

С грустью вспомнил, как мечтал в первые дни победы в Киеве, что проект Украина даст миру как минимум новую линию одежды, где вместо набившего оскомину Че Гевары будет красоваться Нестор Махно. А сама Украина станет западным аналогом России — как аксеновский остров Крым.

Так на борту Мейфлауэра я, злой на всех как побитая собака, примирился с Владимиром Владимировичем Путиным. Именно так — с эпатажем и демонстрацией и следовало брать Крым. С помпой. Нос вашингтонцам утереть.

Теперь слово «русский» здесь снова произносят с ужасом, трепетом, отвращением или восхищением — не без эмоций, в отличии от например неокрашенного слова «гаитянин». Портретов Путина в американских газетах столько сколько и в российских. Я вырезаю фотку из сегодняшнего Плейн Дилера.

Товарищ Путин что-то говорит нам на фоне российского триколора. Государь подносит ко рту щепоть из крепких борцовских пальцев, со швейцарскими часами Хубло на запястьи. Владимир Владимирович как бы говорит нашим западным партнерам: «Что, волки, пять пальцев в рот запихать что-ли хотите?»

Андрийко недовольно смотрит на фотку, украсившую мою тумбочку. Я со своей политкорректной мелкотравчатастью говорю:

— Да нет же. Ты неправильно понял. Эта фотка называется «Путин в федеральной тюрьме».

А маму Максима я успел увидеть до того как ее этапировали обратно в окружную. Всплыли новые подробности семейных налётов на Мейсиз. Максимку мама покрывала и грузилась за все сама — как Сонька Золотая Ручка.

Я шел в библиотеку, как обычно, в гордом одиночестве. На прогулку в тот день позвали часов в девять утра — весь барак спал. Что-то сбойнуло в расписании конвоирования у ментов и мы с ней столкнулись в коридоре секционки, полном датчиков движения и камер — такого теоретически случится не должно было.