Пришла домой, позвонила подружке лучшей, которая замужем за КГБ-шником была. Попросила слезно выведать, не готовят ли что против нее. Хотя и так понятно было. Назавтра с утра подружка позвонила:

– Достукалась, дура. Посадят тебя в психушку, уже показания со студентов собрали, что ты не в себе, про атманы говоришь. Говорила тебе - не выпендривайся, раз привели человека, бери и занимайся с ним. Что теперь делать - не знаю. Никто тебе помочь не возьмется. Ох и влипла ты, Олька! Ох, что буде-е-е-ет...

Поняла Оля, что пропала. И ничего лучше не придумала, чем в бега податься. До Челябинска доехала, вчера весь день ночь на вокзала толклась, менты на нее внимание обращать стали. И ничего лучше не придумала, чем к Евпраксии идти, защиты просить.

Евпраксия слушала дуру и чувствовала, как руки у нее леденеют. Это что вообще такое? Вспомнила давнюю историю с деревней сифилитиков, как ее дурища Светка чуть под монастырь не подвела. Опять на ее пути жуткая дура оказалась. Опять ее дура подставила!

– Да я-то здесь причем?! Я здесь причем? Почему ко мне?
– выдохнула Евпраксия и, опершись руками о стол, приподнялась с кресла, - ты что, диссидентка? И меня хочешь привлечь?!

"Выгнать гадину", - мелькнула мысль, - "выгнать немедленно!"

Но та запищала, заплакала, руки молитвенно сложила, и к ней потянулсь:

– Матушка, матушка, пощади!

Сдержалась Евпраксия. Нехорошо будет она выглядеть, если выгонит эту дуру, а та будет по коридору идти и вопить. С этой станется. Нет, нужно выход искать, чтоб и волки были сыты и овцы целы.

– Ты вот что, пойми, - твердым голосом продолжила она, - Бегать тебе от них никакого смысла нет. Поймают безо всякого сомнения, где ты не прячься - найдут, и точно в психушку посадят. А если я тебя прятать буду - и меня посадят. Если не в психушку, то в тюрьму. Ты зачем против начальства пошла? Диссидентка! Ты что, не понимаешь, что ты против порядка заведенного выступаешь? Если руководству надо, чтобы в институте завскладом лечилась, значит не тебе свой нос в это совать.

Оля закрыла лицо руками и зарыдала.

Евпраксии брезгливо скривила лицо. Фельдшерица, как и она когда-то. Развиваться пытается, но мозгов не дано. Ну что делать, не всем же умными быть. Придется уму-разуму учить.

– Так, успокойся. Вернуться и покаяться тебе придется в любом случае. Но нужно у кого-то защиты попросить - не у меня, я ничего не смогу. Кто я? Заведующая физтерапией всего-навсего. Давай-ка вспоминай, кого знаешь, хоть кого-то, чтобы могла прийти и сказать: глупость сделала, исправлюсь, помоги.

Валерьянки накапал, воды дала. Стали вспоминать, кого Оля знает, чтоб попроситься. И не так уж чтобы долго просидели, кое-кого сразу вспомнили, а где-то через часок сообразила Оля, что у сестры ее в Пермском крае тесть в райкоме партии инструктором.

– Ты давай сестре звони, просись приехать. Подарки купи, приедешь - в ноги вались, не стесняйся, - наставляла Евпраксия.
– И домой позвони, сообщи, что буквально через неделю будешь, обязательно на комиссию придешь, скажешь, что семейные проблемы. Давай. И чтоб про меня - ни слова. А то я еще добавлю, что ты и здесь пропаганду вести пыталась. А ты как думала, мне что, охота из-за тебя в КГБ на допрос? И про атманы свои - потише. Не поняла, не разобралась, но работала только по утвержденным методикам, никаких отступлений не позволяла себе, ни на йоту.

Разрешила ей из кабинета позвонить сестре. Попросила водителя отвезти на вокзал. Ффух. Пронесло. И не сдала, и отделалась ловко. Какая все-таки она, Евпраксия, молодец! Правда, чуть не погубила ее собственная доброта, но что тут сделаешь. Таких, как она, Евпраксия, мало. Евпраксия даже поплакала немного, стресс сняла.

Звонила ей эта Оля потом, все у нее благополучно закончилась. Из института, правда, уволилась. "Но собственному". И йогу забросила: как о ней слышала, тошно становилось.

Подноготную истории никто в диспансере не узнал, но с легкой Олиной руки совсем еще не старую Евпраксию, которой только за сорок перевалило, начали некоторые больные матушкой называть. Конечно, было приятно. Хоть и отнекивалась Евпраксия, но понимала: неизбежное. Если уж суждено матушкой слыть, этого не избежать. Восторг, который почти всегда, с раннего детства, Евпраксия испытывала перед собой, и который вселял в нее веру в победу при всех трудностях, принял новую форму. Ей казалось, что какая-то незримая нить, пуповина, соединяет ее с чем-то прекрасным, разлитым в мире. На работе, когда она общалась с больными, лицо у нее даже просветлялось. "Надо же, сколько оптимизма", - умиленно говорили больные, - "пообщаешься, и прямо бежишь лечиться! Чудо, а не человек!"