"Доброволец" посмотрел вниз и широко ощерился. Изо рта блеснули солнечные зайчики, будто он держал в пасти осколок зеркала. Заключённый выбрался на поверхность купола. Жесть нагрелась под лучами солнца. Так прокалилась, что он обжигаясь, громко матерясь, скакал по крыше, как лягушонок. Будто жарился наш грешник на горячей кровле, как на адской сковородке. Ему наконец-то удалось добраться до основания креста и привязать себя жиденькой страховкой за верхушку купола.

Схватившись за крест, он начал его раскачивать из стороны в сторону. Крест даже не шевельнулся. ЗК предпринял следующую попытку. Повторяя раз за разом резкие рывки, ругаясь и крича от напряжения, ему все-таки удалось немного приподнять крест из основания. Победоносно взмахнув руками, он неожиданно для всех заскользил вниз по крыше храма. Порвалась ненадёжная бечёвка, страхующая его от падения. Цепляясь в последней надежде на спасение за край крыши, повисев несколько секунд на краю жизни и смерти, он наконец-то обрел столь долгожданную "свободу".

На куполе блестел под лучами солнышка непорушенный пока крест. Он печально накренился в сторону распластанного на земле грешника, как бы прощая его и прощаясь. Наступила гробовая тишина. Саперы бросили лязгать инструментом. Толпа зевак застыла окаменелыми истуканами. Секретарь райкома подошел к ящику с водкой, достал поллитровку. Вышиб бутылочную пробку и одним махом опорожнил ее почти до самого донышка.

Неподдельный ужас и страх охватил всех и вся. Происшедшее как-то не увязывалось с успешно проведённым мероприятием. Секретарь райкома прекрасно понимал, как это подрывает политику компартии и ее лидера Хрущева. Ведь это он обещал в скором времени уничтожить священство, а вместе с тем и храмы. По генеральной линии партии вот-вот должен наступить коммунизм с земным и неземным счастьем. А тут эти попы с райской жизнью и небесными благами. Да еще этот вечный страх перед Богом за содеянные грехи. Чего-чего, а грехов-то понадеяно - хлебать не перехлебать.

– Надо как-то выходить из положения, - сказал секретарь председателю, - нет ли у тебя, товарищ Курин, комсомолишки какого, чтобы сделал это важное для партии и народа дело.

– Да. Есть. Это внук нашего костоправа Якова Мусина. Петром зовут. Между прочим, секретарь комсомольской гвардии нашего совхоза. Только, тыры - пыры, за воротник любитель заложить, - едрит твою мать, да девкам мякушки потискать. У него, паразита мордовского, тыры- пыры, жена и два ребятенка. Наказать его хотел!

– А вот и накажем, - сказал секретарь, - пусть искупит делом свои выкрутасы жеребячьи. Зови-ка, как ты говоришь, этого "тыры - пыры, паразита мордовского" до меня. Скажи, что Я зову его, мол выпить не с кем.

Курин побежал к толпе зевак, нашел Петьку Мусина. Поманил его к себе. Нарочито, по - товарищески взял его под руку и отвел в сторонку. Нагнулся к уху, и также по - товарищески прошептал, как пропел:

– Мы тут "мальчишник - девишник" сгондобобили. Тебя САМ к столу, тыры - пыры, приглашает. Айдакась, братишка комса. Хватит тебе с холопами шлындать. Пора в серьезную партию-компанию, едрит твою мать, вступить, понимаешь ли. Понял, чем старик старуху донял, а, Петр Яковлевич?

От такого лестного обращения грудь у Петьки сама колесом выгнулась. Он уже принял на эту грудь граммов этак двести, и глаза его еще пуще заиграли сапожным глянцем. Заблестели так! Орел, а не Петька!

Петруха повернулся к своей компании и небрежно так, сквозь губу процедил:

– Эй! Меня не ждите, я по делам.

Не "ребята", не "мужики", а - "эй" - компания ошалела! Как подменили Петруху... Да и от водки отказался... Как этот, Емеля, что ли? Или кто другой? В котел с молоком бултых и все! Был лапотником кривоногим, стал принцем-берлинцем! Нам больше достанется, фря комсовская! И мужики продолжили поминать урку. А называли они его почему-то "Урка - ВЕЧНАЯ каурка".

Выпив "за помин души крестом побитого", они не предполагали, наверное, что не в котелке с молоком "новопреставленному" купаться, а в котле со смолой. И гореть ему ВЕЧНО в геенне огненной.

Они еще не знали о том, что дед Петра умер от ужаса происходящего и лежит на лавочке под деревом. Лицо его покрыто белым платочком с райскими цветами. Его уж точно ждет ЖИЗНЬ ВЕЧНАЯ!

Тем временем, Курин подвел Петра к главе райкома партии.

Секретарь первым протянул руку Петру. Крепко, по - товарищески, пожал его руку и похлопал по плечу, как милого друга. Сердце Петрухи было готово выскочить из его молодецкой груди и взвиться жаворонком высоко-высоко в небеса да еще затренькать радостно этакой заморской балалайкой.

– Хм. Это..., - начал свою речь секретарь.

Он явно не находил слов и был обескуражен и взволнован. Так бывало очень редко. Пожалуй, лишь на пленуме горкома или у САМОГО, в области, куда его вызывали на ковер и песочили за пьянство и распутство.

– Петр ...э-э-э...

– Яковлевич.
– подсказал Курин.

– Петр Яковлевич, давай-ка по маленькой и перейдем на Ты.

Секретарь подал знак и на телеге появилась беленькая, кусок "докторской" колбаски, маленькая баночка красной икры, банка крабов, три хрустальных бокала и многое всякой всячины, большей частью которой Петьке и в самом пьяном сне не виделось.

Курин услужливо разлил. Секретарь поднял бокал и сказал:

– Э-э-э, ну - у, это конечно. Это-о-о-о... Ну-у-у... , за-а-а...

И тут секретарь сел на своего излюбленного конька:

– За взаимопонимание генеральной линии нашей партии и смычку с комсомолом в борьбе с пережитком темного прошлого, где царствовала чуждая грядущему коммунизму вера в сказочного и мифического Бога. За веру в будущее! А будущее - это вы, молодые борцы за это светлое будущее!