– - Во-во!

– - Так мы и тебя, как гуся, выпотрошим.

– - Ну, ну, попробуйте!

И без того радостное настроение Ванина поднялось теперь еще выше. Он

уже собирался было навестить свою любушку, но прибежал Никита Пилюгин и

позвал Ванина в роту. Сокрушенно охнув и зло посмотрев на Пилюгина, Сенька

быстро распрощался с товарищами из редакции.

– - Пойдешь с капитаном Гуровым и Бокулеем делать для румынских солдат

передачу, -- сказал Шахаев, несказанно обрадовав этим Ванина.

В окопе, который находился ближе всех к румынским траншеям, установили

ОЗУ. Бокулей взял рупор, приготовился было говорить по написанному, но

вражеский пропагандист опередил его. На ломаном русском языке от

неприятельского переднего края кричали:

– - Русский солдаты! Мама Елен приказала вышвырнуть вас за Прут.

Это было уже слишком. Сенька вырвал у Бокулея рупор и что есть моченьки

заорал:

– - Эй ты, гнида продажная!.. Щенок блошиный! Скажи своей Елене, чтобы

того... приготовилась... Скоро в Бухарест... придем!..

Стенки окопа посыпались от азартного солдатского хохота. Поощренный

смехом бойцов, Сенька набрал в легкие воздух, чтобы выкрикнуть еще

что-нибудь похлеще, но Гуров отобрал у него рупор.

– - Этак ты мне наагитируешь...

Довольный произведенным эффектом, Сенька распрощался с капитаном и

Бокулеем и отправился к своим товарищам.

Разведчики уже спали. Только Забаров сидел с коптилкой и писал письмо

Зинаиде Петровне.

"Неужели она меня любит? -- думал Федор.
– - И почему бы ей не написать

прямо: люблю!"

Он хмурился. А из темного окна на него глядели ее лукавые, смеющиеся

глаза. Они, эти глаза, говорили: "Ты не думай, что я уж очень о тебе

убиваюсь. Я просто так..."

Федор злился, моргал и писал что-то несуразное и путаное. Потом

разорвал написанное в мельчайшие кусочки и выбросил на улицу. За окном с

минуту вихрилась бумажная метель.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

I

Земля все меньше парила по утрам, высыхала, морщилась, лик ее мрачнел.

Морщились и мрачнели худые лица румынских крестьян, трескались искусанные

губы, в глазах стояли неизбывная тоска, отчаяние: кормилица-земля высыхала,

а в нее не было брошено еще ни единого зернышка. Лошадей и волов угнали

отступавшие немецкие и румынские части. Пахать было не на чем. Только

Патрану да еще несколько человек с утра до поздней ночи пропадали в поле, не

давая отдыха батракам.

Сбившись кучками, обтирая потные лбы бараньими шапками, крестьяне

толковали меж собой:

– - Пропадем все.

– - Помрем с голоду.

– - Лавку купец закрыл. Соли негде достать... От цинги помрем...

– - Земля травой зарастает...

– - Нам помогут!
– - прозвучал вдруг голос Мукершану.

– - Кто поможет? Кому мы нужны...

– - Русские.

Все с недоверчивостью и вместе с тем с тайной надеждой посмотрели на

Мукершану.

– - А то у них других забот нет...

– - До нас им...

– - Вот вы не верите, а я говорил сегодня с их генералом. Обещал помочь

вспахать землю на своих лошадях.

– - Мы уже тебе однажды поверили, Мукершану. В тридцать третьем. Пошли

за тобой. Ну, и поплатились. Сколько нашей крови пролилось! Теперь вот опять

обещаешь...

Мукершану вспыхнул, но сдержался.

– - Чьи ты слова говоришь, Кристанеску? Вижу -- не свои, -- глухо

проговорил он.
– - Патрану, должно быть...

– - Чужой головой не живу, своя на плечах. Только ты лучше бы уехал

отсюда.

– - Никуда я отсюда не уеду. Меня прислала сюда моя партия, которая

желает всем только хорошего. Когда-нибудь ты это поймешь. Думаю, что скоро

поймешь... А насчет русских -- все правда. Обещали помочь...

Крестьяне заволновались. Новость эта так поразила их и была, казалось,