самые жирные земли и багато земли... Но недолго властвовать мироедам и тут,

столкнут их бедные люди! Зараз народ румынский дуже обозленный на богатеев.

Все пытают у меня, як мы живемо и працюемо в колгоспи. Рассказываю им... Так

що вы, дорогие колгоспники и колгоспницы, гордитесь своей артелью,

укрепляйте колгосп, щоб що краще жилось..."

Засим Петр Тарасович приступил к изложению задания. Писал он часа три,

все письмо густо уснастил цифрами, а также цитатами из газет, сообщающими о

восстановлении народного хозяйства на землях, которые были оккупированы

гитлеровцами и ныне освобождены. Призывал брать пример с передовых колхозов,

требовал поставить "на должную высоту дило соцсоревнования".

Пинчук, конечно, знал, что там, на месте, есть райком партии,

райисполком, правление колхоза, сельсовет, в общем есть кому позаботиться о

его родной артели, и все-таки сердце его болело, заставляло хлопотать. Так,

сам того не замечая, он все еще пытался руководить своей артелью, будучи на

фронте. Его письма нередко обсуждались на общем колхозном собрании. И

чернобородый, кряжистый Юхим называл их не письмами, а "директивами".

Соберет народ и скажет:

– - От головы колгоспу, нашего уважаемого Петра Тарасовича Пинчука,

дирехтива прийшла. Ось вона! Зараз обсудим...

Пинчуковы "директивы" пронумеровывались и подшивались в "дело"

аккуратнейшим счетоводом -- его же собственной жинкой, успешно окончившей

ускоренный курс бухгалтеров. Теперь она, его Параска, числилась сельской

интеллигенцией, наравне с учительками и библиотекаршей. Это обстоятельство и

радовало Петра Тарасовича и пугало. Радовал рост жены, пугала боязнь отстать

от нее: в письмах Параски все чаще стали попадаться мудреные словечки,

которых без помощи Акима и Шахаева Пинчук понять не мог.

– - Вернусь с фронта, сдам ей дела, грамотейке, а сам махну в Полтаву

учиться,-- вслух рассуждал он, однако плохо веря в то, что говорил.

Колхозные "дела" Петр Тарасович считал несданными. Может быть, еще и потому

он так часто отсылал Юхиму свои "директивы".

В ту майскую ночь он долго не мог заснуть: видел родное село, пахнущий

свежей стружкой и сырыми дубовыми щепками новый клуб, на сцене -- длинный

стол, накрытый красной материей, за столом -- Параска председательствует,

бородач Юхим читает колхозникам Пинчуково письмо...

Ворочался, кряхтел, не давал заснуть и Кузьмичу.

– - Что с тобой, Петро?

– - Так щось...

И шумно вздыхал.

4

Начальник политотдела дивизии полковник Демин с утра провел совещание с

работниками своего аппарата. Инструкторы получили от него задания и

разошлись по полкам.

После совещания Демин направился в село.

Всюду было оживленно.

Во дворе Суина Корнеску собралось человек сорок. Николае Мукершану

беседовал с ними.

Демин поздоровался с крестьянами, которые, судя по их улыбающимся

физиономиям, уже хорошо знали его, молча стал слушать, что говорит

Мукершану.

Мукершану сделал паузу, и румыны зашумели:

– - Как мы можем себя освободить?

– - У нас нет оружия.

– - В стране -- немцы.

– - У Антонеску большая армия.

Мукершану переждал, потом поднял руку.

– - Успокойтесь, товарищи!
– - крикнул он, и лицо его вдруг вновь

осветилось.-- Успокойтесь, товарищи! -- повторил он, видимо испытывая

несказанную радость оттого, что может наконец свободно и открыто, во весь

голос произносить дорогое для него слово "товарищи".

Но румыны закричали еще громче:

– - Мы одни не справимся!

– - Будет ли помощь со стороны русской армии?

– - Не оставят ли нас одних?

– - Говорят, русские собираются уйти за Прут.

– - Антонеску нам головы поснимает!..

Теперь гарманештцы все повернулись к полковнику Демину. По лицам

крестьян он понял, что их волнует. Улыбнулся:

– - За нашей помощью дело не станет, товарищи! Разгромим гитлеровцев и

армию нашего Антонеску -- разве это не помощь? Красная Армия пойдет только