Наташе. Неуклюжими руками обнял ее, приподнял несколько раз.

– - Наташа!

– - Что с тобой?
– - с радостным предчувствием спросила она.
– - Медведь

ты мой... скажи, что случилось?..

А в его руке уже трепетала маленькая коричневая книжечка.

– - Вот!..
– - задыхаясь, воскликнул он, показывая Наташе кандидатскую

карточку.
– - Вот!..

– - Поздравляю тебя, мой дорогой!
– - она крепко обняла его тонкую шею.

– - Наташа... любимая моя, славная!.. Родная!..

Каждый вечер похаживала к разведчикам Мотя. Для отвода глаз приставала

к Кузьмичу. Вот сейчас она подошла к нему.

– - Не любишь, значит, Кузьмич, меня, -- вздохнула притворно, а глазами

искала того, в белом колпаке...

Лачуга млел от жарищи, исходившей от котла, но больше от скорой встречи

с милушкой, которая вот сейчас побранится немного с Кузьмичом, потом --

Михаил это хорошо знал -- подойдет к нему. В нетерпеливом ожидании он забыл

про все на свете: бухнул непомерно большую горсть соли в суп, не думая о

том, какое тяжкое возмездие получит от Пинчука.

Мотя подкралась робкой и тихой цесаркой.

– - Здравствуйте вам...

Он обрадованно раскрыл щербатый рот, смущенно сопел.

– - Может, помочь?

– - Не надо, я сам...

Она приблизилась к нему.

– - Прогуляемся чуток?

– - Погодь малость, покормлю хлопцев, тогда...
– - Мишкины уши горели, в

голове была какая-то муть. Она присела рядом, стала ждать.

2

После успешного выполнения задания разведчикам приказано было отдыхать

ровно десять дней. Пленный немец дал ценные сведения, и поэтому командование

расщедрилось.

Забаров проводил с ротой занятия, Шахаев -- политинформации; на это

уходило в день часов пять-шесть, остальным же временем каждый располагал,

как хотел. Пинчук и Кузьмич -- эти два неутомимых государственных мужа --

решили, по совету Шахаева, помочь хозяину дома. Обоих старых солдат

по-прежнему раздражало то обстоятельство, что в хозяйской хате совершенно

отсутствовала труба, принадлежность, с точки зрения человеческой, прямо-таки

необходимая. Дым от печки, как в старой русской деревенской бане, выходил

через дверь и единственное окно, печь топилась хозяйкой по-черному. Сенька,

вспомнив слова Никиты Пилюгина, сказанные им в первый день вступления в

Румынию, теперь не давал ему покоя.

– - Где же труба, Никита? Ты бы поискал. Может, ее хозяин прячет от нас.

И кухни во дворе что-то не видать...

Никита отмалчивался. Но от Сеньки отвязаться было нелегко.

– - Поищи же, Никита, трубу. Будь другом!..

– - Отстань ты от меня, -- проворчал Пилюгин.

Сначала Никита был твердо убежден, что "у румын обычай такой -- жить

без трубы, и все. Не полагается по ихним понятиям". Но Бокулей-младший

объяснил ему, что дело тут не в обычае. По румынским законам за трубу

надобно было платить государству налог, и притом немалый. Оттого-то трубы и

маячили лишь над богатыми домами. За окна тоже нужно было платить налог.

Поэтому Бокулеи довольствовались одним крохотным, подслеповатым оконцем.

Узнав об этом, Пилюгин помолчал, пошмыгал носом и пробурчал неопределенное:

"Да-а".

Пинчук же возмутился. Сердце и разум "головы колгоспу" никак не могли

примириться с таким "безобразием". Поразмыслив малость, он решительно

объявил хозяину:

– - Точка. Зараз такых законив нэмае. Ставь трубу! А спустя час хозяин

привез из боярской усадьбы воз крепкого каленого кирпича.

– - Старый, вишь, конюх там один остался, -- рассказывал Кузьмич Петру

Тарасовичу.
– - Ионом прозывается. Тезка, стало быть мой... Помог Бокулею

кирпичи уложить. Старый, вишь, боярин умер, а молодой -- на фронте... Его,

Иона, охранять оставили в имении. Вот он и охраняет... Просит еще приезжать,

коль что надо будет... Русских, вишь, любит. Против турок в семьдесят

седьмом, говорит, вместе с русскими воевал под Плевной. До сих пор помнит...