настороженные: раньше им читали только о новых налогах, о мобилизации, и эта

колотушка всегда больно била по сердцу. Узнав наконец в чем дело, стали

размахивать шапками, кричать:

– - Бун!

Среди крестьян то и дело появлялся голубоглазый седоватый человек. Он

переходил от одной группы к другой, провожаемый на этот раз дружественными

взглядами и словами.

– - Бун, якой там бун, -- ворчал Пинчук, прислушивавшийся к крестьянским

голосам и к грохоту колотушки. Он сразу помрачнел: -- Мироеды проклятые,

клуб для крестьян не могли построить... Собираются, бедняги, прямо на

вулице, як в древнейши времена. Не бун цэ, не бун!..

В центре села -- небольшая площадь. Там собралось народу побольше. На

арбе, этой импровизированной трибуне, стояли Александру Бокулей и его сын

Георге. Рядом с ними -- Суин Корнеску. Он говорил своим густым, низким

голосом, люди радостно орали ему в ответ, а Бокулей-старший, вытирая все

время потное лицо, счастливо улыбался.

Вдруг чей-то вкрадчивый, осторожный голос прервал оратора:

– - А ведь земля-то не наша, Суин, а Штенбергов. А вдруг вернется

боярин, что тогда?.. Шеи пообломает!.. Мукершану что не агитировать? Чем он

рискует? Чуть что -- в город подастся, а мы расплачивайся, как в тридцать

третьем... Я не против того, чтобы землю эту распахать -- зря же пропадает.

Только не нажить бы беды. Подумай об этом, Суин Корнеску.

Человек, сказавший эти слова, отделился от толпы и растрепанным грачом

заковылял по улице, прочь от митинговавших.

Толпа притихла, неприятно пораженная, потом зашумела с новой силой:

– - Это мы еще поглядим, кто кому обломает!

– - Патрану хорошо так говорить. У него своей земли по горло.

– - А может, он прав, господа? Вдруг боярин и впрямь возвратится...

– - Слушать Патрану -- с голоду сдохнешь!

Последние слова, должно быть, долетели до удалявшегося человека, он

резко оглянулся, сверкнул цыганскими глазами и поковылял быстрее.

2

Вечером во дворе Бокулеев шла энергичная подготовка к выезду в поле.

Кузьмич подкармливал своих и без того сытых лошадей. Пинчук сортировал

семенную пшеницу, добытую Бокулеем-старшим все в той же боярской усадьбе не

без помощи, разумеется, конюха Иона. Хозяин едва успевал подносить мешки.

– - Эх, триера нэма! -- сокрушался Петр Тарасович, могучими ударами

широченных ладоней встряхивая огромное кроильное решето, подвешенное у

крыльца дома.-- Мабуть, рокив четырнадцять не видал такой штуки.-- говорил

он про решето.
– - Як, бувало, заладишь триер...

Тугая, необъятная его спинища взмокла. От нее валил пар. Сладко ныли

натосковавшиеся по лихой работе руки, звенело в ушах.

– - Ух, добрэ! Давай подсыпай, хозяин. Шевелись!
– - торопил он. Крупное,

тяжелое зерно золотой россыпью шелестело в решете.
– - Давай!..

Михаил Лачуга укладывал на повозку небольшой котел, продукты, жестяные

тарелки, ложки, сунул под сиденье ездового на всякий случай бутылочку

румынской цуйки*. "Выпьют с устатку", -- подумал он. Специально для Петра

Тарасовича Михаил Лачуга завернул в бумагу кусок свиного сала со шкуркой --

знал, плут, слабость полтавчанина... Наташа положила в попонку пакет с

медикаментами: "Мало ли что может случиться". Комсорг Камушкин быстро

намалевал плакат и под ним большими буквами вывел надпись: "Слава

гвардейским пахарям!" Плакат на высоком шесте укрепили в повозке. Возле него

села сияющая Василика, держась одной рукой за шест, а другой обняв Мотю.

Мотя вызвалась поехать в поле в качестве поварихи. Она отпросилась у

начальника и с вечера явилась к разведчикам, чтобы принять участие в сборах.

Всяк старался что-нибудь сделать для пахарей.

* Ц у й к а -- румынская водка.

Сенька отдал Кузьмичу свой трофейный нож, а Никите Пилюгину,

отпраплявшемуся вместе с Пинчуком и Кузьмичом в поле погонщиком, строго