солдата стал раздражать его. Забыв о боли, парторг сполз с койки, наклонился

над Пилюгиным.

– - Зачем стонешь, Никита?
– - спросил он спокойно и строго, так, чтобы

слышали все.-- Ну зачем? Ты же хорошо знаешь, в каком мы положении. Твои

товарищи ранены тяжелее тебя. Сенька, например... Однако он, видишь,

молчит... Что с того, что ты разжалобишь нас? Немцы только обрадуются, если

мы раскиснем. Вот перевязали тебя и больше ничем помочь не можем. Терпеть

надо. Ты солдат...-- Помолчав, закончил тихо и сурово: -- Солдат, понимаешь?

Но Никита будто и не слышал Шахаева. Вытягивая шею, стонал:

– - Воды...

Сенька поморщился и ничего не сказал. Аким глядел на Никиту своими

кроткими голубыми близорукими глазами и тоже молчал.

Шахаев отвязал от ремня флягу, сунул ее горлышко в рот Никите. Сильные

и жадные глотки солдата вызвали и у старшего сержанта невольные глотательные

движения, он облизал сухие, горячие губы. Пилюгин минуту спустя просил

снова:

– - Воды...

Шахаев наклонился над ним вновь:

– - Нет больше воды, Никита. И ты это знаешь. Зачем же спрашиваешь?

Немцы подтянули пушки и открыли огонь по доту. Крутой изгиб траншеи

мешал им попадать в дверь. Снаряды с оглушительным треском ударялись о

железобетон; мелкие осколки, отлетая от внутренних стен дота, впивались в

разведчиков, добавляя к их ранам новые; солдаты лежали, уткнув лица в землю,

боясь, что осколки попадут в глаза. Сенька насчитал около сорока прямых

попаданий в дот, и примерно такое же количество снарядов упало поблизости.

Чтобы заглушить боль от мельчайших осколков бетона, впившихся в тело, Ванин

крепко сжал зубы и про себя считал, отмечая каждое попадание: "Сорок один...

сорок два... пятьдесят... пятьдесят три..."

– - Гитлерята паршивые! -- вдруг выругался он.-- Стрелять-то не умеют.

Жаль, что рация у Акима поломалась. Передать бы на батарею Гунько. В два

счета разделалась бы она с нашим дотом. И все тут...

Шахаев насторожился.

– - Это что, Семен, капитуляция?

Сенька покраснел.

– - Что вы, товарищ старший сержант... К тому это я, что плохая

артиллерия у немцев... А нам -- что?.. Коли не будет иного выхода...

– - Не будет иного выхода!.. Сеня!.. Ванин!.. Друг ты наш веселый, тебе

ли, старому разведчику, сталинградцу, говорить такие слова!
– - Шахаев сел

посреди дота, в центре, сложил ноги по-восточному, калачиком, прищурил и без

того узкие глаза. Добрые, умные и мудрые искринки вспыхнули в щелках

припухлых век; нездоровый румянец выступил на худых его щеках. Он глядел то

на одного, то на другого, и казалось, все светлеет вокруг, даже на губах

Никиты скользнуло подобие улыбки. Вместе с тем бойцы чувствовали, что

парторг тревожился, словно хотел сказать что-то и не находил нужных, сильных

слов. Первым это заметил Аким; он перестал копаться в поврежденной рации,

внимательно глянул на старшего сержанта. Откинул назад непокорную

светло-русую прядь Ванин, заиграл живыми смелыми глазами, будто желая

сказать: "Посмотри-ка на нас, товарищ парторг! Мы вовсе не унываем!.. Мы еще

и веселиться можем! Чего там!"

Шахаев, поняв состояние солдат, предложил:

– - Давайте, товарищи, споем...

– - Петь нада... Всем нада!..-- горячо и обрадованно подхватил Каримов.

Немцы то ли сделали перерыв на обед, то ли еще по какой причине, но

только прекратили обстрел.

– - Давай затягивай, Семен,-- попросил Аким.

Однако Ванин, помрачнев, проговорил:

– - А песня не получится. Нет запевалы. Кузьмича нет...

Шахаев посмотрел на него долго и пристально и сразу понял, что не в

песне дело: просто солдат вспомнил, что где-то совсем недалеко отсюда есть

старый добрый Кузьмич, Пинчук, Наташа, Забаров, все разведчики, все наше, и

там жизнь. А тут...

Начался третий день "обороны Шахаева". И парторгу показалось, что

дальше держаться невозможно, что нельзя еще хотя бы на несколько часов

оттянуть то, что должно было произойти. Показалось это и по взглядам солдат