рукава и, как пловец разгребая желтые тяжелые волны и радостно щелкая

языком, вошел в пшеницу. Острые усики колосьев больно щекотали его

подбородок, потное лицо, но старик будто и не чувствовал ничего. Он плыл по

желтой реке все быстрей и быстрей, то пел, то насвистывал, то, захватив

охапку жаркой и духмяной пшеницы, плотно прижимал ее к своей груди. Затем

крестьянин вернулся на прежнее место, отыскал межу, отделявшую его полосу от

соседнего надела, и стал быстро ходить по ней взад и вперед, смешно

подпрыгивая. Василика, приехавшая вместе со свекром вязать снопы, глядела на

него и улыбалась. Ей хотелось похохотать над ним, но она стеснялась.

Александру Бокулей -- и это знала Василика -- боялся, что сосед не заметит

межи и станет косить его пшеницу. И чтобы сосед заметил и не захватил чужой

делянки, старик решил получше протоптать межу, которой до этого почти не

было видно. Вместо межевого кола* он еще раньше выкопал небольшую канавку,

которая, однако, сейчас сильно заросла.

* Межевой кол у румынского крестьянина нередко ночью переставляют,

чтобы украсть клок земли.

С Александру Бокулея ручьями катился пот, а он все прыгал и прыгал на

меже. В том месте, где тяжелые колосья, откинутые ветром, перевешивались в

сторону соседнего поля, Бокулей торопливо, но осторожно собирал их в руку и

перегибал спелые восковые стебли в свою сторону. При этом он что-то сердито

ворчал себе под нос, словно бы делал выговор непокорным колосьям за

непочтительность к законному хозяину. Убедившись, что межа стала достаточно

заметной, крестьянин начал косить. Крюк долго не хотел подчиняться его

рукам. И не удивительно: ведь румын впервые в своей жизни пользовался этим

странным орудием. Крюк смастерил для хозяина Пинчук, убедив старика, что

косить им все же спорее.

"Не комбайн эта штука и даже не лобогрейка, но всо же ей легче

працювать, чем серпом",-- говорил он, вручая Бокулею старшему крюк. Кузьмину

Петр Тарасович приказал обучить старика пользоваться этим нехитрым

приспособлением, но тот не успел, был занят на другой работе: три дня подряд

возил к переднему краю боеприпасы, помогая полковым обозам.

В конце концов старик приноровился, и дело пошло. Работал он до одури,

до знобящей дрожи во всем теле. Василика, напевая свои песенки, еле

поспевала за ним вязать снопы.

– - Поторопись, Василика, поторопись, соловушек!
– - улыбался ей свекор.

Они собирались было уже перекусить, как из ближайшей балки выскочил

всадник и в одно мгновение очутился рядом с ними. Василика тихо вскрикнула,

выронила горшок с молоком и, бледная, стала пятиться назад: во всаднике она

узнала молодого Штенберга. Тот плотно сидел в седле, не спеша вынул саблю из

ножен, шевельнул короткими черными усиками, подрагивая скулами, прошептал:

– - Жнешь?

– - Жну...-- торопливо ответил старик и некстати поздоровался: -- Буна

зиуа!*

– - Буна сяра!** -- В руках офицера ослепительно и ядовито блеснула

сабля.

Василика с пронзительным криком бросилась к нему, но опоздала. Боярин

уже успел взмахнуть саблей и рубануть наотмашь по бараньей шапке старика.

Бокулей-старший не успел и простонать. Он упал на землю и только слышал, как

затрещала сухая стерня под копытами топтавшегося на месте жеребца.

Крестьянин попытался было приподнять голову, но острая боль пригвоздила его

к месту. Все вокруг было раскаленным. Горячей была земля, она обжигала

старику скрюченные, уродливые пальцы, мокрую спину, голые пятки. Воздух тоже

был горяч, сушил глотку, ноздри...

* Добрый день! (рум.).

** Добрый вечер! (рум.).

Омертвев, Василика широко открытыми от ужаса черными неподвижными

глазами смотрела на молодого боярина, торопливо освобождавшего ногу от

стремени. Она даже не смогла закричать, когда он схватил ее на руки и понес