Близкий и оглушительно резкий выстрел орудия Печкина оборвал речь

Владимира.

– - Началось!..-- с ликующей дрожью в голосе прошептал Фетисов,

чувствуя, как колючий, лихорадящий ток побежал по его жилам.

Разом с орудиями Гунько заговорили другие батареи, подали свой голос

тяжелые пушки. Но артподготовка была необычно короткой и совсем, пожалуй,

нестрашной для неприятеля,-- она во всем не походила на те, которые

предшествуют крупным наступательным операциям.

Едва открыли огонь батареи, в воздух врезались и певуче огласили

окрестность красные ракеты. Тут же мимо Фетисова и Федченко, справа и слева,

а то и перепрыгивая через них, на гору, к хмуро насупившимся и молчавшим

дотам, побежали пехотинцы из роты Фетисова, наступавшей на самом левом

фланге полка. Старшину так и подмывало вскочить на ноги и присоединиться к

атакующим. Но, вспомнив, что он находится здесь с другой задачей, еще

плотнее прильнул к бронебойке. Бегущие пехотинцы сквозь оптику прицела

казались ему сказочными великанами. От вражеских укреплений их отделяло

совсем малое расстояние. Вот бы еще одна, две перебежки -- и...

Прямо в прицелившийся глаз Владимира из одного дота ударили частые,

яркие вспышки первой короткой пулеметной очереди. В черном зеве амбразуры

змеиным жалом замигало что-то красное и зловещее. Поднявшиеся было для

очередной и, может быть, последней перебежки советские стрелки дрогнули,

словно в недоумении потоптались немного на месте, потом опять побежали

вперед, но уже не так дружно, как вначале. Сперва ткнулся в землю, не

достигнув цели, один, за ним -- другой, третий. И вот уже все пространство,

отделявшее Фетисова от противника, вдруг стало до жути пустынным. Над ним

медленно рассеивалась дымовая завеса, поставленная нашими артиллеристами и

саперами.

Орудия Гунько первыми открыли огонь по этому доту. Фетисов хорошо

видел, как от его покатых боков серо-голубыми, ослепляющими брызгами

разлетались бетонные осколки. Но это не приносило доту особого вреда,--

пулемет по-прежнему хлестал по залегшим цепям советских пехотинцев.

Артиллеристы пытались и никак не могли угодить в амбразуру, жарко плюющуюся

смертельными плевками пулеметных очередей.

Фетисов весь горел, готовясь произвести выстрел из своего ружья. Первый

раз он не смог преодолеть волнения и промахнулся. Второй выстрел --

неприятельский пулемет, моргнув, смолк. Hо пехотинцы не поднимались: нелегко

солдатам расстаться со спасительной в этих случаях землицей. Им еще не

верилось, что пулемет немцев замолчал навсегда. Фетисов, обливаясь потом,

дрожа от внутреннего возбуждения, в бессилии кусал губы, кричал что-то

залегшим солдатам, но в общей сумятице боя его никто не слышал.

– - За мной, Федченко! Не отставай только!..-- хрипло крикнул он

напарнику, ловко подхватывая тяжелое ружье.-- Вперед, дружище!..

Владимир бежал, падал, проваливаясь в небольшие воронки и спотыкаясь о

камни и обрывки колючей проволоки. С разбегу подлетел к доту, какая-то

безумная и страшная сила внесла его на огромный раскаленный купол. Перед

глазами удивленных и одновременно смущенных стрелков над дотом рдяно

загорелся флажок. И недружное солдатское "ура" встряхнуло тяжкий полдневный

августовский зной и молодым, все более набиравшим силы громом покатилось

наверх, туда, к дотам, где в руках человека пламенно вспыхнул красный

маленький флажок.

5

– - Огонь!
– - коротко прокричал в трубку Павлов, учащенно дыша, как было

всегда с командующим артиллерией перед большим делом. Услышав вслед за своим

голосом грохот орудий, он тряхнул контуженым плечом, не заметив даже, как

почти совсем вылез из траншеи наблюдательного пункта.

Это было ровно в два часа дня 19 августа 1944 года, когда дивизия

генерала Сизова начала свою небольшую, но исключительно важную, тяжелую и

кровопролитную операцию, предшествовавшую грандиозному наступлению Второго и

Третьего Украинских фронтов на ясско-кишиневском направлении.