Хорошие чистые слезы путались в длинных и темных ее ресницах. Однажды Наташа

не выдержала и сказала ему:

– - Что ты, Аким... он вернется...

Аким обрадованно поднял на нее глаза, но нужное слово благодарности у

него не нашлось, он проговорил тихо и задумчиво:

– - Разумеется.

Ему вдруг захотелось увидеть Шахаева, но старшего сержанта не оказалось

поблизости. Парторг находился возле Михаила Лачуги, готовившего в саду ужин.

С некоторых пор Шахаев все пристальнее и внимательнее присматривался к

Лачуге. Солдат этот все больше нравился ему. У парторга был неплохо

натренирован глаз на хороших людей. Шахаеву как-то подумалось, что Михаил

мог бы стать неплохим коммунистом, и сейчас он решил спросить повара, как

тот думает насчет вступления в партию.

На вопрос Шахаева Михаил долго не мог подобрать ответа, ворошил свои

белые волосы, смущенно поглядывая на Мотю, которая давно уже стала служить у

разведчиков и сейчас сидела тут же на бревнышке. Эта бой-баба за последнее

время как-то переродилась, уже не задирала больше старого Куэьмича, никому

не дерзила, говорила тихо и певуче, точно любовь к Михаилу вытеснила из нее

все бойкое и нахальное, сгладила, сровняла грубые и колкие черты ее

характера.

– - Ну, так как же?
– - повторил свой вопрос Шахаев.

Лачуга шумно вздохнул, горько улыбнулся:

– - Не гожусь для партии, товарищ старший сержант.

– - Почему?

– - Малограмотен я. Да и в политике плохо разбираюсь.

– - Это можно поправить.
– - Парторг расстегнул свою неизменную сумку и

вынул оттуда какую-то книгу.
– - Вот возьми, почитай.

– - Что вы! Не одолею! -- и печально улыбнулся, обнажая щербатую

челюсть.
– - Не по зубам...

– - Ничего, возьми. Одолеешь. Поможем.

Михаил взял книгу.

Шахаев ушел удовлетворенный. Теперь он почти наверняка знал, что Лачуга

со временем будет хорошим коммунистом. А это значит, что после войны в

какое-то украинское селение придет новый руководитель, может быть

председатель колхоза, подобно Пинчуку, или бригадир в крайнем случае.

– - Хорошо!

Шахаев тихо напевал какую-то свою, бурятскую песенку. Извиваясь, она то

поднималась вверх, путаясь в вершинах яблонь, то срывалась вниз и стелилась

по земле, покрытой густой желтеющей травой.

– - Хорошо!
– - кончив петь, громко проговорил он и рассмеялся. Потом

резко оборвал смех, помрачнел: -- А что же с Ваниным? Почему я до сих пор не

могу узнать, что с ним?

Не заходя в дом, Шахаев направился к начальнику политотдела, надеясь с

eго помощью навести справки о Ванине.

А он поправлялся: ранение было не столь уж серьезным -- просто

разведчик потерял тогда много крови. В этот день ему впервые разрешили

немножко погулять по улице. Щуря на солнце беспечальные, чуть-чуть

посерьезневшие светлые глаза, худой и слабый, переполненный радостным

желанием жить до скончания мира, он выбрался за городок, в котором стоял

армейский госпиталь, и по узкой дороге направился к лесу, к тому самому, где

он был ранен. Дойти туда ему не удалось. Встретился какой-то капитан,

спросил Сеньку, кто он и откуда. Ванин ответил и, незаметно для себя,

рассказал всю историю своего ранения. Глаза капитана загорелись, он схватил

разведчика за плечи и потащил в сторону, твердя:

– - Голубчик! Вот здорово, черт возьми! А мы давно тебя, брат, ищем!

Капитан оказался, как уже догадывался Ванин, корреспондентом армейской

газеты. В редакции и в самом делe слышали о подвиге разведчиков, да не

смогли найти Семена.

Офицер привел его в большой дом, где трудилось еще несколько

журналистов.

Ванин рассказал обо всем заново. Капитан записал его рассказ в свой

блокнот и поблагодарил разведчика. Вначале Ванин чувствовал себя в

незнакомой редакции несколько стесненно. Но уже через пятнадцать -- двадцать

минут он весело и беспечно болтал с журналистами, подогреваемый их острыми