лучшему. Повинуясь внутренней, еще не совсем ясной, но сильной воле, они все

более проникались уважением к советским бойцам -- ко вчерашним своим врагам,

о которых им все время говорили только плохое. Так же как когда-то у Георге

Бокулея, в душе румынских солдат пробудилась и росла, тревожа мозг и сердце,

непопятная сила, которая готова была вырваться наружу потоком сердитых,

негодующих слов к тем, кто их так долго обманывал. Солдаты были охвачены

чем-то могучим, совершенно незнакомым, еще до конца не осмысленным и не

осознанным ими, но уже не столь пугающим, как раньше. Они переживали

состояние детей, перед которыми впервые открывался огромный, неведомый,

захватывающе манящий и прекрасный мир. И то, что боярин Штенберг был убит

рукою какого-то их товарища, что еще утром беспокоило их и пугало, казалось

преступным, -- теперь представлялось закономерным, неизбежным и даже

необходимым, как закономерным, неизбежным и необходимым было все то, что

совершалось сейчас на их глазах.

Прислушиваясь к солдатскому гомону за окном, Демин, по-видимому, думал

как раз об этом.

– - И вам не уничтожить уважения ваших солдат к моей армии, к моей

стране, -- продолжал полковник, -- как бы вы ни старались это сделать. Я

должен, как представитель советского командования, заявить вам, господин

генерал, что вы и ваше правительство не выполняете условий перемирия.

Румынская армия, в том числе и ваш корпус, господин генерал, до сих пор

заполнены ставленниками Антонеску, явными и тайными агентами Гитлера.

Сторонников Антонеску, офицеров, вы повышаете в должностях, а его

противников, друзей румынского народа и Советского Союза, всячески

терроризируете. Демократически настроенных офицеров вы увольняете из армии

или разжалываете в рядовые...

– - Это неправда!

– - Нет, это правда. Вот свежий факт. Почему вы сегодня отдали приказ об

отстранении от должности командира взвода Лодяну? Не потому ли, что он из

рабочей семьи и стоит за дружбу с нами и так же, как мы, ненавидит фашизм?

– - В его взводе скрывался и скрывается солдат, убивший ротного офицера

– - лейтенанта Штенберга. Лодяну отказался помочь следственным органам

обнаружить этого негодяя.

– - А зачем вы распорядились об увольнении командира роты Мукершану? Он

что, тоже был причастен к убийству?

– - Мукершану вел вредную пропаганду среди солдат.

– - Призыв к дружбе с СССР им считаете вредной пропагандой?

Припертый к стене, Рупеску молчал.

Демин колюче посмотрел на него, сказал:

– - У меня к вам больше нет вопросов, господин генерал, -- и, не

попрощавшись, вышел на улицу. Он быстро направился в штаб своей дивизии.

3

После занятия города советскими и румынскими войсками Мукершану, еще

утром сдавший роту другому офицеру, решил посетить шахтерский поселок,

раскинувшийся за смутно маячившими невдалеке многочисленными копрами. В

километре от поселка он встретил группу углекопов, сидевших на валунах и о

чем-то угрюмо разговаривавших. За плечами шахтеров были приторочены котомки,

в руках -- посохи.

– - Куда это вы собрались? -- спросил Мукершану, присаживаясь рядом с

шахтерами.

– - А вы кто будете? И какое вам до нас дело?
– - в свою очередь спросил

пожилой рабочий, откинув с головы брезентовый капюшон, которым укрывался от

мелкого холодного дождя, спустившегося с какой-то приблудной тучки.

– - Есть дело, коль спрашиваю.

Шахтеры с ленивым любопытством посмотрели на незнакомца, почуяв в его

голосе неподдельную заинтересованность.

– - Кто же ты, однако?
– - переспросил все тот же пожилой углекоп.

– - Солдат. Не видите, что ли?

– - Видим. Мало ли их тут бродит! Интересуетесь только вот зачем?

– - Сам рабочий. Вот и интересуюсь. Все по профессиональной привычке

поглядели на руки Мукертану. Удовлетворенные, загудели:

– - Не обманываешь, похоже.

– - А зачем мне вас обманывать?.. Покидаете, значит, шахты?
– - Мукершану

нахмурился.
– - Эх вы!..