сержанта Ванина с просьбой принять его кандидатом в члены партии.

Парторг прочел заявление, анкету, рекомендации: две -- от коммунистов

(Шахаева и Забарова) и одну -- от комсомольской организации.

– - Может, послухаем Ванина, товарищи? Хай расскажет свою автобиографию.

– - Мы, собственно, Ванина и так хорошо знаем. Не первый год служим

вместе. -- Аким снял очки и вновь принялся протирать их. -- По-моему, не

следует заслушивать.

Однако любивший во всем порядок Пинчук запротестовал:

– - В таком диле, товарищ Ерофеенко, торопиться нельзя. Мы не в бою

зараз. Трэба все як следует обмозговать, обсудить, а потом уж и решать. Хай

Сенька... простите, хай товарищ Ванин расскажет нам свою биографию.

Послухаем, товарищи? Добра. Слово предоставляется командиру отделения

разведчиков гвардии младшему сержанту Ванину. Прошу, товарищ Ванин! --

Пинчук сел на камень.

Семен встал, оглянулся вокруг, с минуту помучил в руках выгоревшую

пилотку, потом положил ее рядом с собой на камень.

– - Давай, Семен, рассказывай!
– - ободрил Пинчук, не выдержав до конца

взятого им самим официального тона.
– - Мы слухаем тебя. Давай. Тут усе свои.

– - Родился я... значит, -- Ванин прокашлялся, но голос его не стал от

этого громче, -- родился, значит, в городе Саратове, в семье

рабочего-судостроителя, в тысяча девятьсот двадцать третьем году. Окончил

семилетку, потом пошел работать на шарикоподшипниковый. Началась война --

добровольцем уехал на фронт. Стал разведчиком.

Ванин замолчал.

– - Все?

– - Все.

– - Дуже мало, -- разочарованно пробормотал Пинчук и нахмурился. -- Яки

вопросы будут к Ванину?
– - И, не дожидаясь, когда слово возьмут другие, сам

строго спросил: -- Почему прямо из семилетки на завод пошел? Отчего не

вчився бильш?

– - Да по дурости. Учиться надоело -- захотелось скорее работать...

Старшего брата, Леньку, в армию призвали... А потом -- мать. Тяжело ей стало

с тремя -- у меня ведь два младших братишки... Пошел работать -- все помощь

маме...
– - Голос Ванина оборвался: разведчики с удивлением глянули на его

как-то вдруг обрезавшееся лицо, на вздрагивающие побелевшие губы. Таким они

видели Ванина впервые, словно он взял да и показал им сразу все то, что так

долго скрывал за постоянным балагурством: большое, доброе и нежное

человеческое сердце.

Петр Тарасович собирался было задать Ванину еще несколько вопросов

насчет того, нет ли кого из родственников Семена, лишенных права голоса,

уехавших за границу; не подвергался ли он, Ванин, на своем заводе

административным и профсоюзным взысканиям, не имел ли отклонения от

генеральной линии партии и так далее, то есть все те вопросы, которые

требовалось, как думал Пинчук, задавать в подобных случаях для полного

порядка. Однако Петр Тарасович сразу же забыл о своем намерении и только

спросил, тихо и отечески ласково:

– - А що ж, Семен, батька твий не робив, чи що?

– - Нет у нас батьки. Вообще-то он есть... только...

– - Бросив?

– - Бросил... Связался с какой-то и уехал. Куда -- не знаем. В Астрахань

будто... В общем, бывает...

– - Бывает, -- подтвердил Пинчук глухо и заторопился: -- Яки ще будут

вопросы? Нэмае бильш вопросов? Сидай, Семен. Кто желает слово?

– - Да что тут говорить? Не знаем, что ли, мы Ванина!.. Вот хоть один

факт взять: при каких обстоятельствах он был ранен? Я думаю -- и напоминать

не надо, все и так помним.
– - Камушкин даже покраснел от возбуждения.
– -

Давайте голосовать!

Ванин потупился и развел руками:

– - Ну, это тут при чем? Стоял ближе всех, вот и... шагнул к товарищу

лейтенанту. Другой бы стоял, другой так жe...

– - Прав Камушкин, -- сказал Пинчук.
– - Що тут много балакать? Приступим

к голосованию. Кто за тэ, щоб принять Ванина кандидатом в члены нашей

партии, прошу поднять руки. Голосують только члены партии, -- не удержался

Тарасович, покосившись на Акима, который все еще был кандидатом.