Внезапно информатик ещё шире улыбнулся. Выражение лица его стало хитрым-хитрым, как у ребёнка, запланировавшего пакость.

— Я знаю, что ты должна сделать! Спроси у неё о городе Мыслите… Спроси, Лакриме, не пожалеешь.

А через неделю Годо убили…

Я на долгие годы забыла об этом разговоре, пока во время дежурства старый командир не упомянул, что, будучи ребёнком, ему довелось побывать на «Станции 17».

(Информатик ошибался — я не пустышка. В то время я просто слишком старалась быть полезной другим, и это мешало мне проявлять истинную наблюдательность).

— И чем же она такая особенная, эта станция? — спросил кто-то из слушателей.

Я молчала.

— Да тем, — хмыкнул старый командир, — что это единственная станция, которую никто ни от кого не прятал. Да и не станция это вовсе. Если подумать, это было место, где ящерры и земные люди жили на равных.

— А чего мы о ней не слышали тогда? — полюбопытствовал молодой задира-солдат.

— Ты думаешь, — хмыкнул дед, — ящерры захотят, чтобы мы знали о существовании подобного места?

— Где эта станция находилась? — я была новенькой, никто не ожидал, что решусь заговорить с командиром.

— В городе… в самом красивом городе мира. Говорят, он был красивее Гнезда… Мыслите.

***

Прошёл месяц с того дня, как мы привезли нашего пленника на «Станцию 5». Я не спрашивала, что они собираются делать с судьёй дальше. Это может показаться странным — моя незаинтересованность в его судьбе, — но таков наш мир. Младшие по званию подчиняются старшим, военные не лезут в политику, а политики не советуют военным, как лучше исполнить их приказ. Конечно, и у нас были желающие резко взобраться по карьерной лестнице, но подобные «скакуны» дохли как мухи. Щёлк — и нет человека.

Но всё же некоторые вещи я узнавала, и они меня беспокоили.

Во-первых, велись переговоры об обмене пленными.

Во-вторых, ящерры почему-то затягивали с ответом.

Все наши знания об иерархии ящерров говорили, что для них судьи — цари и боги в одном обличии. Ящерры — не земные люди, своих не бросают, о Руанне не могли забыть. Тогда почему не прочёсывают лес в поисках станций — мест, где могут удерживать судью? Почему не бьют тревогу? Почему затягивают с ответом и не требуют его возвращения?

Мне было очень плохо. Приступы беспокойства, тревоги, бессонница, кошмары участились. Постоянно казалось, что за мной следят. Я срывалась на гражданских, кричала на солдат — а это действительно опасно. Сдержанная Лин никогда не показывала своих эмоций. Она понимала — удар в спину может последовать в любой момент.

Спокойно было только в лесу. Я приезжала на своё любимое место затемно, наполняла лёгкие воздухом, доставала из рюкзака термос и наливала травяной чай в стакан. На моих глазах Гнездо начинало тухнуть, а солнце — всё ярче и ярче освещать мир.

Рано или поздно они придут и сюда. Они срубят лес, уничтожат станцию, и я не была уверена, что хочу дожить до этого момента. Иногда мне казалось, что наша борьба не имеет смысла, и если бы ящерры сильно захотели — они бы очень быстро истребили всю земную расу.

Я гнала эти мысли прочь. По крайней мере, пыталась.

Судья Руанн был главной причиной моего беспокойства, и чем чаще я к нему приходила, тем хуже мне становилось. Снились сны, где я видела его… иногда в окружении незнакомых людей, иногда — запертого в клетке. Во сне я подходила к нему, наклонялась к узкой койке, той самой, на которой он спал, находясь в плену, и в этот момент он резко открывал глаза.

Просыпалась и я вся в холодном поту: мне было страшно, что в следующий раз я не смогу проснуться вовремя, и тогда мы окажемся в клетке один на один.

Ещё несколько дней назад мой кошмар обрывался на том, что я останавливалась около клетки и просто смотрела, как он дремает. Просыпалась я тогда, когда он улавливал, что за ним наблюдают, и резко поднимался с постели.

А в самом начале, когда ящерр только прибыл на станцию, в сновидениях я просто замирала по ту сторону двери, сомневаясь, стоит ли мне заходить в белую комнату. Всё было так реально! Я видела охранников, сидящих в соседней комнате, видела, как меняется их смена.

Наяву ящерр тоже начал проявлять ко мне нездоровое внимание. Он почти не притрагивался к ужасной еде, которую я ему приносила, лишь рассматривал меня пристально. И я могла поклясться, что в его взгляде таились и неверие, и удивление, и злость одновременно.

Паранойя прогрессировала — каковы шансы, что он видит те же сны, что и я?

Внезапно ужасная догадка пронзила меня — влечение! Он использует на мне эту силу!

Но ведь клетка блокирует потоки? А если раньше? Если он успел это сделать раньше? Могло ли его влечение сработать как-то по-особенному? Ведь он судья, должен быть сильнее.