По мне и так видно, что впечатлён - челюсть отвисла аж до ремня.

– Очень! Горжусь тобой!

Делаю приглашающий жест рукой к старому трюмо, еще от матери остался, не решился избавиться от него, оставил как память. Теперь это зеркало Светы, она будет смотреть в него, как взрослеет и каждый день убеждаться, что безумно красива.

– Запомни три важные вещи, в макияже, - трогаю ее за плечи, усаживая на стул, перед зеркалом, - природа итак сделала тебя красивой, поэтому нужно только, слегка подчеркнуть и не затенять природу красками, никогда не стремись стать аляповатой куклой, будь сама собой.

– Это первое?

– Это первое, второе и третье, а остальное, просто техника. Мастер тот, кто показывает истину, а не ляпает тысячу ненужных деталей, - открыл альбом с самым первым рисунком, который сделал еще вначале знакомства, показываю Свете, - что у тебя самое красивое?

– Глаза!

– Да! А что самое некрасивое?

– Нос?

– Нет. Когда ты грустишь или злишься, а нос у тебя, тоже красивый. Но мы должны, всеми силами, сосредоточить внимание наблюдателей, именно на глазах, тогда никто не заметит изъянов. Вот, так, - сделал несколько штрихов черной тушью, на ресницах, еще пару штрихов чтобы исправить излом бровей, они у нее домиком, потому скруглить немного, - что изменилось?

– Я стала добрее.

– Ага. А когда по обстоятельствам, нужно быть слишком серьезной, строгой, можно нарисовать это на лице, но сейчас нам, ни к чему.

– Тени для тех, у кого глаза не красивые, или хочет скрыть свои мысли вот и наводят, чтобы отвлечь внимание от них.

– Я запомню. А губы?

– Губы у тебя тонкие, не сексуальные.

– У!
– Обиделась она, - они у меня, сексуальные!

– Не обижайся. Нет. Но это исправимо. Подай помаду.

Помада оказалась, ярко красной, почти алой. Марина ей выбирала на свой вкус, Свете подойдет чуть розовая, цвет девственниц и невинности, к серым глазам и соломенным волосам в самый раз.

– Ладно, сейчас сойдет и эта, но на будущее купи розовую, лучше будет. Яркая помада для тех, кто хочет, чтобы им смотрели только в рот, а не в глаза.

Подвел ей губы, сделал чуть более пухлее и в зеркале вдруг отразилась ослепительная красавица. Лицо Светы повзрослело еще более, почти до совершеннолетия.

– Это я?
– с изумленным восхищением воскликнула она.

– Это ты. Такой ты будешь, когда исполнится лет шестнадцать.

– А еще старше можно?

– Можно, но не нужно. Потом, когда станешь взрослой женщиной, тебе всё труднее будет оставаться шестнадцатилетней.

– И это всё? Всего две краски?

– Всё. Тебе другие не подойдут.

– А зачем тогда, все остальные?

– Ну, женщин ведь, много, и они разные, а фабрика делает на всех сразу.

– Обидно, столько красивых цветов и их выбрасывать.

– А ты не выбрасывай. Придумай что-нибудь, как можно их применить. Ну-ка! Повернись правой щекой.

И нарисовал ей на щеке маленькую бабочку, синюю с фиолетовым.

– Вот так, например. Фантазируй, ты же художник, тебе и флаг в руки!

– Чудо!
– сказала она с восхищением!
– А можно я, завтра, в школу так пойду?

– Ну... не знаю. Я- то не против, но как учительница посмотрит, на это? Ты же не хочешь, чтобы тебя выгнали со школы?

– Нет.

– Просто, есть место и время, где это можно, а есть, где нельзя, потому что, так заведено.

– Жалко. Ну я только один разик! А потом, никогда больше!

В дверь позвонили, настойчиво и требовательно, будто участковый - с контрольной проверкой неблагополучной семьи или судебный пристав, чтобы описать имущество. У меня ёкнуло, под ложечкой. А Света живо подскочила с возгласом:

– Я открою!

Метнулась к двери, щелкнула задвижкой. Открывается дверь. На пороге стоит Верка, с каким-то мужиком. Надо, полагать, теперешний муж, отчим Светы, так, сказать. Верку я не видел лет пятнадцать. Постарела и оплыла как мыло на печке. Одутловатое лицо алкашки и усталые глаза, будто она прожила тяжелую и никчемную жизнь, пребывая в рабстве.

Но как Света рванула от двери! Как котенок впервые увидевший веник, а веник еще, при том, и упал на него. Быстренько спряталась у меня за спиной, выглядывает обиженным зверьком.

– Мы зайдем?
– спрашивает Верка.

– Нет, - отвечаю почти хладнокровно.

– Так и будем разговаривать в дверях?

– Да. Но можем и не разговаривать, просто уходите и всё.

Входить самовольно не решаются, скорее всего, бабки уже в захлёб рассказывают, всем желающим и просто прохожим, про мои бурные наклонности и что кидаюсь на людей с кулаками, ни про что, "Буйный он, буйный! В психушку сдать и делу конец, пусть санитары повяжут руки за спиной".

Стоят, переминаются с ноги на ногу, действительно почувствовав себя незваными гостями. Мужик - сморчок, плюгавая пьянь, но мнящий себя Ди Каприо, позирует и строит глазки Свете, подмигивает ей, из доброжелательных побуждений. Мол, чего испугалась, у-тю-тю, коза! Я ж, твой папа! Не узнала? Ну, не папа - отчим, что тоже родня, в доску. Подойди, сюда, знакомиться будем!